Он заходил в кафетерий отеля «Рэдиссон». Подслушивал беседы. При своем отличном английским завел дружбу поначалу с канадцами, потом с немцами. Это просто. Он понял главное – никто по-настоящему не знает, кому принадлежит газ, нефть, электричество, земля, строения. Никто ни хрена не знает. Раньше все принадлежало государству, но государство развалилось к чертям.
Ему позвонил один друг, семья которого отбывала в Австралию. У них была хорошая квартира в самом центре, в двух шагах от улицы Горького. От Тверской. Прямая магистраль от аэропорта до Красной площади. Удобное место. Ему уже объяснили, что место – это важно. Отлично, подумал он и согласился купить квартиру.
Толя взял взаймы у друзей. Обещал отдать с процентами. Предложил маленькую сделку. Большинство его друзей имели туманное представление, о чем вообще речь, но все знали, что он самый умный, поэтому дали денег. Он купил квартиру. Продал. Наварил. Вернул деньги с процентами.
«Я капиталист, – вдруг решил он как-то раз, бредя по Арбату к недавно открывшемуся «Ирландскому пабу», где можно отведать «Гиннесс». – Я люблю капитализм. Люблю бизнес».
Это так же классно, как рок-н-ролл. Будоражит кровь. Бизнес. Деньги. Но пока он не решался признаться в этом друзьям.
Для него деньги – это удовольствие: покупать вещи, дарить родителям книги и коньяк, отремонтировать дом, прочие радости жизни. Это игра, шалость, плевок в морду той системе, при которой он вырос, при которой не мог читать книги, какие нравятся, играть любимую музыку, разве что втайне. Так он мстил.
В бизнесе он как рыба в воде, но ему нужны кредиторы посолиднее. Теперь он общался с массой западных людей, с журналистами, которые сводили его с бизнесменами. Он играл роль: русский, но деловой, русский, но понимающий Запад, русский, любящий и играющий рок-н-ролл. Ходил в хорошие рестораны, где рассказывал о своей жизни мятежной рок-звезды. Переехал в солидную квартиру. Купил приличную мебель. Приглашал к себе новых западных друзей, они пили водку, ели икру, он ставил старые записи советского рока, жена беседовала с ними о китайской поэзии; дочери-близняшки, Валентина и Маша, выходили в одинаковых халатиках и говорили «хелло».
Толя начал путешествовать. Будто открылась дверь в Страну Чудес. Это полный восторг, будто секс без перерыва, только лучше. Он бывал всюду: Гонконг, Куба, Америка, Франция, Италия, Южная Африка. Ел, пил, наслаждался свободой. И в один прекрасный день понял, что бизнесмен заполнил все его существо.
Толя резко умолк, протянул руку к фотографии, где он был юношей в кожаных штанах и с гитарой, и швырнул ее в мусорный бак; стекло разлетелось вдребезги.
– Я больше не помню этого сосунка, – сказал он.
– Что случилось в Москве? – спросил я.
– Я совершил одну глупость, – ответил он. – Заключил сделку с сомнительными личностями и кинул их. Не корысти ради, а потому, что они мне не нравились, вроде как для души. Я отмывал для них деньги и обманывал. Продавал недвижимость дороже, чем заявлял. Разницу прикарманивал. Похвалился друзьям в Москве. И какие-то ублюдки похитили Валентину и отрезали ей палец. Их, разумеется, не нашли, потому что все берут взятки. Я подумал: пора завязывать.
– Но не завязал.
– Нет. Я подумал тогда: подработаю еще немного. Пара-тройка небольших сделок, и все. И я продолжал. Начал прикупать в Нью-Йорке после 11 сентября, когда рынок просел. Сначала делал деньги на руинах коммунизма, теперь покупаю в Нью-Йорке то, что никому не нужно. Но не наживаюсь на чужой беде, все иначе, говорил я себе. Врал сам себе. Я отдавал деньги жертвам, чтобы очистить душу, много отдавал, но на душе все равно дерьмово. Порой не знаю, у кого покупаю, я действую через третьих лиц.
Волосы у меня встали дыбом.
– Ты обнаружил, что заключил какую-то сделку с теми же, кто в Москве мучил Валентину?
– Да, – сказал он. – Именно. Я не могу остановиться. Теперь знаю, кто я по жизни. – Он повернулся ко мне спиной, и на секунду показалось, что он плачет, но Толя развернулся и вполне спокойно произнес: – Что-то неважно выглядишь, Артем. Отвезу-ка тебя домой.
Мне и правда нездоровилось, на лбу набухала шишка, порез на руке кровоточил, но я все же спросил:
– Зачем тебе еще деньги?
– Ради чувства безопасности, – сказал он.
Дома я достал из ящика папки, украденные у Сида, отдал их Толе и отправился в душ. Я отдал ему лишь то, что уже просмотрел.
Я пустил воду погорячее, насколько мог вытерпеть. Меня лихорадило. Наверняка температура, решил я. Рука кровоточила, и я смотрел, как тонкая красная струйка смешивается с водой и стекает на мокрый кафель.
Выключив душ, я обернулся полотенцем, взял в спальне джинсы, натянул их, вошел в гостиную.
Толя сидел за столом спиной ко мне, с сигарой в руке, склонившись над папками. Обернулся. Лицо было бледным от разочарования.
