– Все время знала, – негромко призналась она. – Он попросил никому не говорить, что перед отлетом решил взять два выходных, кое-что дописать. Сказал, надо подтянуть кое-какие концы. В ту субботу, после того, как мы уехали из ресторана, то по пути в Ист-Хэмптон заехали к нему в Ред-Хук. Он сказал, что не намерен оставаться у себя, просто надо кое-что забрать. Собирался остановиться на квартире у друга, который был в отъезде, чтобы никто не отвлекал и все такое. Я отвезла его на Лонг-Айленд, мы потом созванивались несколько раз. Он просил: «Никому ни слова, что я все еще в городе. Не хочу чтобы меня дергали».
– Но ты виделась с ним? Он не мог звонить тебе из какого-нибудь другого места?
– Я звонила ему на городской телефон, поэтому уверена. Он говорил: я скучаю по тебе, бла-бла-бла чмок-чмок, давай встретимся завтра, и мы назначили свидание. Мы долго болтали, а потом я сказала, что мне надо идти.
– Когда?
– Вчера вечером. Кажется, уже было поздно.
– Ты кому-нибудь говорила, что Джек не улетел в Россию?
– Да. Не знаю почему. По легкомыслию, наверное, или это такое генетическое вероломство. Не знаю почему. Он все пытал и пытал, вот я и проболталась.
– Кто тебя пытал? Можешь сказать, кому ты проболталась?
Она нервно потеребила короткие волосы.
– Наверное, мне уже пора.
– Кто это был?
Она обняла меня.
– Мой папа, Арти. Пожалуйста, позаботься о нем, – попросила она, вышла и закрыла за собой дверь.
Я остался дожидаться Толю. Ждал час, два. Звонил ему. Слонялся по огромной квартире, занимавшей весь верхний этаж.
В его спальне я открывал шкафы и смотрел на ряды сшитых на заказ костюмов, дюжины больших костюмов из кашемира, шерсти альпаки и таких тканей, о которых даже не слышал. Он любил показывать их мне. Любил водить меня по магазинам. «Бриони», – вздыхал он так, словно это было имя красотки.
Я осмотрел обувь. Выдвигал ящики и разглядывал россыпи запонок, украшенных бриллиантами и прочими камнями. В других ящиках хранились новые фирменные рубашки столь тонкого полотна, что на ощупь оно было как шелк.
На тумбочке стоял макет из нескольких домов и сквера между ними; там были крохотные пластмассовые деревья и человечки, словно обитатели кукольного домика. Макет располагался на деревянной подставке с медной табличкой, где было выгравировано имя какой-то архитектурной фирмы. Было ощущение, будто перед твоими глазами любимая игрушка чужого ребенка.
Толя страстно желал всего этого; он хотел стать самым крутым ребенком.
Я был один в его квартире, заглядывал в его гардероб, в его ящики, шпионил за ним.
Из окна виднелась Хайлайн. Я подумал о Джеке, упавшем оттуда. Толя знал, что Джек в городе, Вэл сообщила ему. Знал и при этом делал вид, будто Джек улетел. Толя встречался со мной, играл в эту игру, звонил кому-то в Россию. Он знал. Вот что пугало меня едва не с первой нашей встречи, случившейся десять лет назад, – что однажды придется принимать решение.
Мне вспомнился отец, я подумал: дрогнул бы он, будучи молодым офицером, если бы пришлось арестовать друга? Доводилось ли ему делать это?
Итак, я ждал. Я знал, что он вернется, поскольку думает, будто Валентина здесь. Он доверил мне остаться с ней, а я позволил ей уйти. Я вышел на балкон и уставился на воду. Я смотрел и ждал, и тут меня осенило: в жаркий летний день Толя надел черный костюм. Может, он я не собирался возвращаться, даже ради Вэл. Может, он ушел навсегда. Сердце бешено стучало. Нужно было решать быстро.
– Где Валентина? – спросил он, когда я отыскал его в офисе в Ред-Хуке. – Как ты здесь оказался?
– Мне сказали, что ты отправился попрощаться с Сидом. Алекс Маккей сказал. Я подумал, что, вероятно, ты потом заглянешь сюда. Тут недалеко.
Пиджак он снял. На белой рубашке проступали пятна пота. Он пил скотч из кофейной кружки. В кабинете царил полумрак, в окне гудел кондиционер.
– Где она? – спросил он, поднявшись и смерив меня взглядом.
Я все рассказал. Я думал, он ударит меня.
– Ты ее отпустил? Ты обещал, что останешься с ней, и отпустил ее в аэропорт? – Он подскочил к телефону. Я знал, что уже поздно. Вэл уже вылетела, но я не мешал ему звонить.
– У меня папки, которые тебе нужны, – сказал я.
Толя навис надо мной, его лицо исказилось от ярости.
– Ты позволил моей девочке уйти и предлагаешь мне свои бумажки?
– Ничего я ей не позволял. Она взрослая. Сделала то, что считала нужным. Уж больно ты суров, дружище. Оставь ее. Дай ей повзрослеть. У нее своя скорбь.
Он фыркнул.
– Не скорбит она по Сантьяго.
– Тебе-то почем знать?
Было уже за полночь. Я огляделся. У задней двери стоял саквояж.
– И вообще, какого черта ты здесь делаешь? Уезжаешь? Ты ведь знал, что уедешь сам. когда выходил из дома, еще до того, как узнал, что Вэл уехала.
– Я тебе еще на прошлой неделе сказал, что уезжаю, – заметил он.
– И куда же?
Он поднял бутылку скотча, словно предлагая мне, начал говорить, но осекся, прислушавшись к чему-то или кому-то на улице.
