— Это моя дочь, — сказал хозяин. — Но сейчас, сами понимаете, вы бы ее не узнали. Дети так быстро растут!
Он добавил, что она была бы уже замужем, если бы не война. И без стеснения принялся излагать свою точку зрения на войну. Однако Прево не поощрял излияний хозяина, хотя тот и поспешил пояснить, что «это», то есть первое причастие, было уступкой, сделанной матери.
— Странно все-таки устроен человек, — заметил Симон. — Ну зачем он оправдывается? Просто удивительно, как мало на свете людей, которые до конца следуют своим убеждениям!
— Я бы не сказал, что это удачная мысль, — заметил Прево.
— A-а, готовишь контратаку! — воскликнул Симон. — Ты, конечно, весьма последователен в своих убеждениях!
— Безусловно, — сказал Прево. И предупреждающе вытянул руку. — Но если тебе неинтересно, давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Почему же неинтересно? Я прекрасно понимаю твою точку зрения. Наоборот, было бы странно, если бы мы об этом не говорили.
Прево попросил подать им еще бутылку вина.
Симон с удовольствием посидел бы спокойно и покурил. У него болели ноги. Только не надо злиться. Предположим, обедал бы он с кюре, — ведь пришлось бы ему пересилить себя и вежливости ради исповедаться.
— Значит, ты хочешь услышать продолжение исповеди? На чем же я остановился?
— На пакте, — напомнил Прево.
— Да, на пакте. Но я сказал тебе, что не он сыграл главную роль. Я ведь рассказывал тебе о поездке в Россию. Вот это гораздо сложнее.
— Но в том, что ты мне рассказывал, все было вполне логично. Меня, во всяком случае, ничто не покоробило. Ничуть. Ты что, принимаешь нас за младенцев?
— Вовсе нет. Младенец — это я. Представь, я теперь и сам не понимаю, как я мог задаваться подобными вопросами́. Правда, я довольно быстро взялся за ум… как только осознал, что Россия — это реальность… Но… но я долго походил на человека, который, внезапно очнувшись от сна, понимает, что он видел сон, хотя и очень нелепый. А в жизни бывают минуты, когда начинаешь жалеть, что сон не стал явью. Так мы с сожалением расстаемся с детством. И я не без сожаления расставался с моим представлением о революции, о Советском Союзе, каким он, очевидно, будет… в двухтысячном году… А я убежден, что эта страна будет такой, какой я представлял ее себе в мечтах. Собственно, не мечты мои были ребячеством, а то, что я верил, будто на свете существует волшебная палочка, по мановению которой…
Он машинально всматривался в красную клеенку, пытаясь оживить полузабытые образы, воспоминания, породившие споры, которые он вел с самим собой и от которых остались сейчас лишь отдельные слова. Он спрашивал себя, не подменил ли он одну абстракцию другой, рассказывая Прево о запахах и красках Москвы.
Хозяин принес вторую бутылку вина и предложил им торт.
— Пользуйтесь, пока можно, — сказал он. — Это ведь не долго так будет. Мы издевались над немцами, когда они сразу, с первых дней войны ввели карточки на хлеб. А теперь посмотрим, как сами будем выкручиваться.
— Ты знаешь его?
— Нет, — ответил Прево, — но, по-моему, он неплохой малый.
— Ну, это еще неизвестно, — протянул Симон. — Он говорит — немцы.
— А ты бы сказал — боши?
— Нет, конечно… Но мне не понравилось, как он произнес это слово… Все дело, видимо, в контексте. Этот тип, наверно, думает, что с ними можно столковаться. Он, наверно, считает, что они народ организованный.
Приятели закурили. Им стало жарко от вина.
— Так что же дальше? — спросил Прево.
— Да, что же дальше, — повторил Симон. — Я был уверен, — продолжал он, довольный внезапно найденным сравнением, — что дороги во всем мире заасфальтированы, а поля обработаны, как питомники Вильморена и Андриэ… Что дома, крытые соломой, существуют только в детских сказках и что автомобиль — наиболее распространенный вид транспорта…
— А у тебя есть автомобиль?
— У меня? Когда требовалось, я брал такси. Скажем, когда ездил на вокзал. Автомобиль — это вроде «Отважного петушка». Ни у тебя, ни у меня, ни у капитана нет возможности посещать этот ресторан, но он неотделим от нашего представления об этом городке… Не будь здесь этого самого «Петушка», мы бы сказали: «Ну и нищий же городишко…». В Москве было немного автомобилей. И я видел там очень старые дома и людей, одетых… ну… кто как может… Меня возили по заводам… и там опять-таки… Пойми меня хорошенько… Я никогда не видел ни одного завода во Франции… А завод есть завод. Это грязь, грохот, машинное масло. Повторяю: я никогда и нигде не видел ни одного завода. Ты представляешь себе, как много людей никогда не бывало на заводе? И самое смешное, что волею судеб туда едут именно такие люди. Ты ведь тоже и носу не совал ни на один завод? Я имею в виду не какую-нибудь мастерскую или гараж, а настоящий завод…
