— Я, очевидно, слишком плохо выражаю свои мысли. Но тут не только моя вина. Когда я говорю с тобой или с другими людьми вроде тебя, мне всегда кажется, что какие-то слова нельзя произносить… Но ты неправ, полагая, будто все, что я перечувствовал за эти годы, как бы это сказать… ни к чему. Ведь ты именно это хочешь сказать? Ни к чему, да?..
— Раз ты сам так говоришь… Да, ни к чему… Но какие же слова, по-твоему, нельзя произносить? Они находятся под запретом только в твоем воображении… Ты говоришь загадками. До такой степени, что этот разговор мы могли бы вести во всеуслышание при младшем лейтенанте или Лануэте. Они бы ровно ничего не поняли. Вот ты ждешь от меня ответа, но как же я могу расшифровать твои загадки, если ты не даешь к ним ключа?
— Я говорю загадками, потому что говорю о загадочном, — несколько назидательным тоном произнес Симон.
— Теперь рассказывай! Давай начистоту… Что же все-таки… отчего все-таки твой «Потемкин» оказался на мели?
— Ты знал Бернштейна? — внезапно спросил Симон. — Был такой парень, который состоял в Союзе коммунистической молодежи в тридцать пятом году. Казо его хорошо знал. Так вот, он вернулся в Россию. И я его там видел.
— Ну и что же? — заметил Прево. — Это говорит лишь о том, что человек может поехать в Россию и общаться там не только с переводчиками и пропагандистами вроде меня!
— Да, может… Во всяком случае… в какой-то мере. Да, это возможно…
Но Симон не забыл, как удивилась переводчица, обслуживавшая их группу, когда он попросил ее написать русскими буквами на конверте фамилию и адрес Саши. Через три дня Саша пришел к нему в гостиницу. Он держал в руке фуражку из белого полотна. У него был все тот же веселый, немножко иронический взгляд, как и в кафе «Будущее», когда полгода назад он объявил великую новость о своем отъезде.
Саша тотчас принялся расспрашивать о Париже, точно это был человек, который за время его отсутствия мог измениться. «Ну, а Париж, — спрашивал он, — как там наш Париж?» Камилла и Симон отвечали рассеянно, им не терпелось узнать, что он думает о своей нынешней жизни, не терпелось узнать (но они, конечно, никогда не осмелились бы спросить его об этом), не жалеет ли он о сделанном выборе. Они предложили Саше позавтракать вместе в ресторане гостиницы на их интуристовские талоны. Он сказал: «Нет, нет, спасибо», — и при этом на лице его промелькнуло то же выражение, какое, казалось Симону, он подметил на лице молоденькой переводчицы, когда попросил ее надписать конверт. Саша пригласил их к себе. «Вы хоть побываете дома у москвича. Такой экскурсии «Интурист» вам не устроит. Вы сядете на трамвай — это совсем не сложно, приготовите две монеты по десять копеек, скажете: «Два по десять», — и поедете до последней остановки, где я буду вас ждать». — «Переводчица нам все объяснит», — поспешила заверить его Камилла. Саша сказал, что нет, с переводчицей об этом говорить не стоит. Это ее не касается. Все это, конечно, тоже относится к области случайных впечатлений, эпизодов, но…
— Да, такое общение возможно, — продолжал Симон, — но не совсем обычно. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать. Не так-то это просто…
— Они, бесспорно, с некоторым недоверием относятся к иностранцам, — согласился Прево. — Поставь себя на их место… Вообрази… Вообрази на минуту… — Он говорил убежденно, нажимая на каждое слово, подкрепляя его жестами. — Они окружены кольцом врагов. Вообще чудо, как эта страна выстояла. Поэтому у них есть основания держаться настороже.
— Да, конечно, — согласился Симон. — И все же…
Прево перебил его:
— Нет, нет, старина, никаких «все же». Я прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать… Что они могут ошибиться? Вполне возможно. И что атмосфера в результате создается не всегда приятная?.. Вполне возможно. Но я тебя спрашиваю: что лучше? Это или́ риск? Ты что, считаешь, что враги революции сложили оружие? Нет, не сложили, а стали еще более оголтелыми!
— Послушай, об этом нельзя говорить абстрактно, — понижая голос, сказал Симон. — Я передаю тебе то, что я почувствовал… почувствовал как человек, а ты мне возражаешь абстракциями. Можешь не читать мне лекций о революционном насилии. Тут я с тобой согласен. Я хочу объяснить тебе мое душевное состояние… Ты просил, чтобы я рассказал тебе о своих ощущениях. Вот я и пытаюсь разобраться в этом сейчас, при тебе…
— Но ты же, в сущности, ничего мне не сказал…
— Возможно, потому, что не знаю, стоит ли об этом говорить. Возможно, это опять будет что-то вроде фильма… или курицы, привязанной за лапку к дереву… Правда, тут дело, конечно, не в курице… И не в фильме… Хотя, быть может, это и выглядит как случайное впечатление, эпизод… Но ведь при желании что угодно можно счесть случайностью. Можно, скажем, решить, что быть убитым на войне — тоже случайность, эпизод…
