— Ну, я хоть у заводских ворот бывал, — не без легкого раздражения заметил Прево. — Я уже говорил тебе, что ценю твою склонность к романтике, но, право, ты пересаливаешь. Ну что ты там открыл? Что тяжело всю жизнь провести у станка? А что ты можешь предложить вместо этого? Люди, которых ты видел у станков в Москве… разница… огромнейшая разница между ними и нами заключается в том, что их жизнь имеет смысл. Они люди, а не навоз. На них никто не смотрит как на навоз. Вот в чем разница…
Он произнес это убежденно, со страстностью, которой Симон до сих пор за ним не замечал и которая тронула его.
— Но ты же знаешь, — сказал Симон, — тут я полностью с тобой согласен. Не в этом дело… Я просто пытаюсь объяснить тебе, что творилось у меня в голове. Я не стараюсь оправдываться… Я думаю, что это для тебя не ново. Классический пример того, что происходит с мелким буржуа, не так ли? Я говорю это без всякой горечи. Мне кажется, для меня это пройденный этап.
Помолчав, он иронически-насмешливым тоном продолжал:
— Позволь на основе личного опыта внести свою скромную лепту в анализ психологии мелкобуржуазного интеллигента. Мелкобуржуазный интеллигент не может жить в реальном мире. Он не терпит ни малейшего несоответствия между законом и фактом. Он удивляется и впадает в отчаяние, если люди и обстоятельства не подчиняются безоговорочно декретам. Стоит ему обнаружить, что дважды два не всегда и не сразу бывает четыре, он тотчас залезает в свою раковину. Он говорит, что умывает руки, и с этой минуты всецело отдается подготовке ученой диссертации и воспитанию своих детей, которые, уж конечно, будут жить в более совершенном мире, поскольку по мере распространения просвещения все человечество со временем будет состоять сплошь из бывших учеников Высшей нормальной школы…
Прево пожал плечами и налил себе кот-дю-рон. Хозяин принес торт.
— Ты, наверно, считаешь, что сгустил краски, а на самом деле даешь абсолютно верный анализ. Так оно и есть… Но если ты столь хорошо во всем разбираешься, почему же ты не делаешь из этого выводов? Предпочитаешь быть этим мелким буржуа?
— Отведайте торта, — предложил хозяин. — И, конечно, кофе с рюмочкой кальвадоса?
— Отлично, — сказал Прево.
Он подождал пока хозяин уйдет.
— Вот и все здесь так, в этой стране, — сказал он. — Идет война, а люди жрут яблочные торты. Как и раньше, пьют кофе и свой кальвадос. Правда, мы хорошо защищены: у нас есть вода, газ, электричество…
— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — перебил его Симон. — Ты ведь тоже ешь торт, укрывшись за линией Мажино…
Прево промолчал. Хозяин вернулся, неся кофе и бутылку кальвадоса. Он до краев наполнил рюмки. Из соседнего большого зала долетал нарастающий гул молодых голосов. Единственным признаком того, что где-то идет война, были замазанные синей краской оконные стекла да обилие военных. По сравнению с тем, какой могла бы быть настоящая война, — «война Барбюса», как любил говорить Симон, — то, что происходило в действительности, постепенно приобрело наименование «странной войны». Она не была, конечно, странной для тех, кто уже «понюхал пороху» на восточных границах, но когда тревога первых дней улеглась, люди стали говорить — одни громко, другие шепотом: «Как, только и всего?» И теперь мечтали о том, что случится чудо, что эти нелепые, дурацкие военные действия, тянувшиеся всю зиму, постепенно сойдут на нет, сами собою кончатся, и обе стороны молча придут к заключению, что нет смысла возобновлять верденскую битву и, следовательно, не может быть и речи о войне. Все смеялись, вспоминая первые дни воздушных тревог (потом стало известно — во всяком случае так считали многие, — что это были лишь учебные тревоги), когда тысячи людей, с трудом переводя дух, задыхаясь под маской противогаза, устремлялись в подземные убежища. А теперь сумки от противогазов — поскольку ношение их обязательно — служат для хранения сигарет или бутерброда на завтрак.
— Ну что я могу тебе сказать? — собираясь с мыслями, произнес Прево. — По-моему, ты живешь в мире случайных впечатлений, эпизодов. Из чего складываются твои убеждения? Фильм, который ты однажды видел, курица, привязанная за лапку на улице Москвы… Сегодня это яблочный торт… В плане литературном все это, может быть, и интересно… а так… не хочу тебя обидеть, но… это… весьма прискорбно. Даже не с точки зрения политической, а просто человеческой… С точки зрения человеческой мне это представляется… весьма прискорбным.
— Я, видимо, плохо выражаю свои мысли… — сказал Симон.
Он посмотрел на старомодный буфет, который вдруг (ибо точно такой же буфет приобрели его родители после свадьбы) показался ему умилительным и одновременно ненавистным, как символ того мира, в котором он жил и пут которого так и не сумел с себя сбросить, — мира мелочного, замкнутого, где случайные впечатления, скверное расположение духа, всякие мнимые проблемы занимают излишне большое место.
