В классе наступила тишина. Имя заведующего на всех действовало магически — мы видели его издали, не слышали еще даже его голоса, но почему-то дрожали при одном упоминании о том, что он где-то есть. Наверное, эта девчонка натворила такое, чего и не придумать, если сам заведующий перевел ее в наш класс. Того и гляди, эта «малышка» дойдет до того, что из школы попрут… Неизвестно уж почему, но с первого дня учебы повис над каждым из нас как дамоклов меч беспричинный страх оказаться вне школы. Шепотом распространялись слухи, что заведующий школой — человек очень суровый и крутой, за малейшую провинность выгоняет из школы и правого и виноватого. Особенно тех, которые босые и в смехотворных сермягах…
Не успели освоиться — учитель в класс. Наступила мертвая тишина.
— Все в классе?
— Все! — это «панычек». — Еще и одна новенькая, — косой взгляд назад.
Новенькая оказалась «персоной грата», учитель ее, видимо, знал хорошо, спросил с удивлением:
— Оленка? Почему здесь?
— Поликарп договорился с заведующим…
— Борис Петрович разрешил?
— Без разрешения я никогда ничего не делаю, Федор Иванович, — не то с упреком, не то с вызовом сказала девочка.
— Что ж, хорошо. Допишите Олену Скотинскую..
С этого момента она стала нашей одноклассницей. И, наверное, отныне и прозвище отхватила на все время школьного бытия. У нас каждому давали прозвище. Оленкино не очень далеко ушло от настоящей фамилии: Скотинская. Зачем же Скотинская, если сокращенное Скотинка значительно проще, удобнее, а главное, язвительней.
Оленка восприняла это как должное, даже была довольна этим.
— Скотинка так Скотинка. Скажу Поликарпу — помрет со смеху… Спасибо, панычек, за ласку…
Смешливо блеснув глазами, еще и поклонилась старосте.
— При чем тут Панычек? — вскипел тот.
— При том, что и Скотинка! — хохотнула она.
К нашему старосте прилипло Паныч. К моему большому удовлетворению. Я называл его так в мыслях, а вслух произнести не решался. Даже после того, как он прилепил мне одно из самых обидных прозвищ. А было это так.
Явился я на первый урок, вырядившись в теплую сермягу. Может быть, потому, что в этом году сентябрьские дни наступили прохладные, а может, и просто постыдился красоваться в полотняной рубашке.
Первым встретил вот этого самого Паныча, который явно кичился своим зипунчиком, густо украшенным блестящими пуговицами. Именно они, эти перламутровые красавцы, и пленили мой взор. Не сразу заметил я, что Паныч не меньше загипнотизирован пуговицами на моей сермяге. Конечно же мои застежки были куда проще, но тоже не просто болтались на одежке, а исполняли роль пуговиц. Выстрогал я их собственноручно из твердого, как железо, корня боярышника, отшлифовал до блеска осколком разбитой бутылки, мать прикрепила их дратвой к сермяге, и те самодельные пуговицы держались на моей одежонке с крепостью не меньшей, если не большей, чем старостины перламутровые.
— О! — испуганно округлил глаза Паныч. — А это что такое?
Я какой-то миг взвешивал — отвечать на этот глупый вопрос или промолчать. И все же, из уважения к его перламутровым, решил объяснить:
— Повылазило? Пуговиц не видел?
— Пуговиц? Где же ты их достал? На какой фабрике?
— Сам вырезал, из дерева, — решил я доконать Паныча.
Он растерянно захлопал глазами, неловко промолчал, дабы удостовериться, даже прикоснулся пальчиками к моим застежкам, а уж тогда изрек:
— Ну что ж… Возможно, и так… Послушай-ка, Деревянная пуговица, а ты откуда такой взялся?..
Вот так и пристало ко мне: Деревянная пуговица. Или просто — Пуговица. Обидно, несносно, неумолимо. Как злой приговор самой судьбы…
Оленка отомстила за мою обиду, влепив прозвище моему обидчику. С этих пор, заслышав от него «Деревянную пуговицу», я так вежливенько, будто бы даже безразлично, копируя Оленку, откликался:
— Спасибо, Панычек, за ласку…
— При чем здесь Панычек? — негодовал староста.
— При том, что и Пуговица, — объяснял я.
Оленка оказалась очень общительной девочкой. Со всеми обращалась вежливо, кто с ней добром — к тому и она обращалась с лаской, кто на нее дохнет холодом, тому и она в ответ бросит холодный взгляд. И все же, видно по всему, тянулась она к нам, селянам, решительно и умело ставя на место городских зазнаек.
— У меня классовый подход, — однажды объяснила она мне наедине.
— А что это такое? — не постыдился я проявить перед девочкой собственную ограниченность.
— А это когда ты защищаешь классовые интересы бедных и не даешь возможность распоясаться разным лавочникам и нэпманским выродкам.
Сложно говорила Оленка, не все мне было понятно в ее рассуждениях, но интуитивно я чувствовал, что она, отстаивая какие-то «классовые интересы», целиком и полностью стоит на моей стороне.
— А откуда это у тебя? — спросил я.
— Что именно?
— Ну, эти… классовые…
— А-а. Это от Поликарпа. Он у меня стойкий большевик.
Поликарп, как оказалось, был не кем другим, как ее отцом. Мать у нее умерла несколько лет назад. Жили они до этого в самом Киеве, там Оленка и закончила четыре класса. А в этом году переехала в наш город, так как ее отца назначили сюда на работу.
