— Я — Наташа, а она — Света, — исподлобья глянув на Галку, сказала та, что повыше, и добавила, мотнув головой на малыша: — Он — Витенька… А ты чего сюда пришла?
— Я здесь живу, — сказала Галка.
Она повернулась к окошку, выглядывая Нину.
Ребятишки, оказывается, ждали Марью Ивановну Кречко, которая и привела их сюда.
— Вот, значит, еще вам с Ниной подружки и дружок, — сказала она, входя в комнату, Галке, — тоже сиротки. Вечером вас тут будет веселись — не хочу.
Мария Ивановна суетливо, озабоченно оглядывала комнаты, словно примеряя что-то. Чужие, незнакомые женщины стали заносить в избу матрацы, подушки, кроватки, тумбочки, еще какие-то вещи. Хорошо, что у Марии Ивановны квартира почти пустая, — есть где расставлять. Но зачем все это — Галка не понимала. Когда пришла Нина, они незаметно среди суматохи выбежали из дому и пошли к райисполкому.
Еще издали девочки видят: у двухэтажного кирпичного здания, на котором установлена пожарная вышка, собралось много людей. Они сидят на чемоданах, на ступеньках каменной лестницы, стоят, прислонившись к стене. Новая партия беженцев. Откуда пригнала их война? Кто они?
Девочки ходили между прибывшими, заглядывали в липа. Вдруг Галка сорвалась с места и побежала к группе людей, ей показалась знакомой фигура женщины в крепдешиновом платье… Нет, не мама… Зашли в вестибюль. И там вдоль стен сидели и стояли беженцы. Одни вяло разговаривали, другие стояли возле скудных вещей и молчали. Дети пытались подняться по лестнице на верхний этаж, но их окликали взрослые — туда нельзя ходить, там работают. Наверное, все эти люди уже не один день живут вот так бездомно: на вокзалах, в ожидании поезда, у подъездов, как здесь, нередко под открытым небом. Отцы и братья, мужья их на войне, родители там, где теперь враги. Разбросаны семьи, растеряны дети…
— Дедушка, а вы не из Сталинграда? — спросила Галка старичка, свесившего голову. Старичок сидел на ступеньках лестницы, за плечами у него котомка. Не сразу подняв голову, он посмотрел на Галку из-под седых мохнатых бровей подернутыми как бы слюдой, блеклыми глазами, ответил:
— Мы, дочка, с-под Воронежа, воронежские мы, значитца…
Ясно было, что мамы в этой партии беженцев нет.
И не холодно на улице, а Галка плетется понуро за сестрой и дрожит вся. Так она верила, что маму встретит, и не встретила.
— Холодно мне… — сказала она Нине.
Нина остановилась, посмотрела на сестренку внимательно: не хватало, чтобы заболела Галка. Потрогала лоб ладонью. Нет вроде температуры-то, холодный лоб у сестры.
— Не придумывай мне, холодно… — Она расстегнула пальто и, как курица под крыло, спрятала Галку под полой, принимая к себе… — Ничего, завтра снова пойдем… Уж завтра мама обязательно приедет, вот увидишь…
Дома все изменилось в комнатах. Вдоль стен и посредине стояли кровати, кровати и кровати. Как в госпитале или в общежитии. И ребятишек еще прибавилось. Откуда они появились, неизвестно. Мария Ивановна распоряжалась, что надо еще сделать, а пожилая женщина и две девушки то бежали в сени и тащили оттуда простыни, то гремели чашками на кухне.
— Ну вот и дом вам всем теперь будет, — приговаривала Мария Ивановна, мимоходом поглаживая то одного, то другого мальца по голове.
Часа три проходили девчонки. За это время Наташу да Свету, и Витеньку тоже, и еще пятерых, совсем новеньких, постригли наголо, и теперь трудно было разобрать, кто из них девочка, а кто мальчик. И платьица на всех надели новые, в цветочек, и на Витеньку тоже. Оно было длинновато ему, и он стыдился нового наряда, сердито сидел в углу у своей кроватки, от всех отвернувшись… Дело в том, как после выяснила Галка, что у Витеньки штаны оказались в таком состоянии, что починить их не было никакой возможности, а мальчиковой одежды пока что для вновь организованного детского дома нигде не нашли. Вот и одели всех в девчоночьи платья.
— А ты не сердись, Витенька, — попробовала успокоить малыша Галка, — подумаешь, штаны!
Однако Витеньку эти слова не успокоили.
— Значит, мы теперь детдомовские, — сказала, как спросила, Галка у Нины.
— Ну и чего особенного… Даже веселей всем вместе будет, — сказала Нина, но в голосе ее Галка не почувствовала особой радости.
Когда руки Полины Андреевны уже не могли держаться за поручни, она полетела вниз. Думала, что лететь будет долго, но тут же почувствовала, как плюхнулась в воду. Не сопротивляясь, не пытаясь барахтаться, чтобы хоть чуть-чуть продержаться на воде, она приготовилась к концу. Успела уже попрощаться и с Иваном Филипповичем, и с дочками.