Будто солдаты в сапогах, помесивших походное бездорожье, — поверх гимнастерок защитного цвета через плечо скатки шинельные, штыки винтовочные за спиной — вышел тополевый батальон навстречу беженкам.
А еще перед тополевой рощей впереди старый тополь. Стволина могучий, весь в морщинах-бороздах черных, белого тела нет у того тополя. Сразу от земли начал он расти в молодости не прямо вверх, а с уклоном. Теперь хоть пешком на него заходи снизу-то. Но потом понял, видать, что надо к небу макушку поднимать — выровнялся, и вот теперь эдаким луком согнутым стоит. Посередке ветви в листве еще, хоть и редкой, но сухих сучьев вокруг много, а самая макушка в три ствола разделилась, в три высохших, уже без коры, ствола. Толстые три ствола, как железные пальцы тревильника, которым в страду в деревне сено или солому скирдуют. Выставил старый тополь в небо трезубец, будто встречает так ворогов земли русской. Метрах в двадцати впереди тополевой рощи стоит он, ведет к Волге, на Сталинград детей своих — воинов.
Слышит Полина Андреевна и татаканье зениток, и грохот разрывов на том берегу, и рев самолетов, проносящихся над рекой на бреющем полете, слышит, как земля под ногами содрогается то и дело, земля-то хоть и за Волгой, а все одно единое целое. Но несмотря на это, Полина Андреевна ощущает тишину осеннего леса, как если бы золотой сентябрь был бы сам по себе, а война сама по себе. Подует легкий ветерок по макушкам тополей, зашелестят они, залопочут, полетят листья наземь, кувыркаясь, планируя. На желтых шапках молодой рощи задвигаются оживленно, зааплодируют листочки.
Но вот и роща сзади осталась. Клены вдоль дороги за женщинами увязались. Да густо так деревья идут, тоже то ли в строю, то ли толпой. Должно, давно не осветляли лес, некогда людям за войной лесами заняться. Но что особенно поразительно, меж стволов кленов поросль молодежи так густо взялась, как трава. Куда ногой ни ступи, на деревце встанешь. Выскочили из земли гибкими пружинками-кустиками: к самой земле склони, а отпустил — выпрямятся как ни в чем не бывало. И если бы могли они все вырасти, то только ствол вплотную к стволу, сплошной стеной. Надо же как растет все в это лето! И хлеб, говорят, хороший уродился. Будто наперекор войне.
Ребятишки — две девочки да мальчик — в лес сразу с дороги-то, им война не война, забыли уже про нее.
— Мамка, гриб нашел! — мальчонка кричит из осинника, а что показывает издали, не видно. Может, мухомор.
А мамка его — молодая, но с исхудалым, осунувшимся лицом — глянула мельком в сторону сына, крикнула нетерпеливо:
— Хватит уж с грибами своими! Еще мне потеряйся тут в лесу!
Гриб-то, может, и вправду дельный, а она и не посмотрела даже, что там сын нашел. Сейчас бы грибков на сковородочке нажарить — ничего не надо кроме. А рядом с Полиной Андреевной — и Нина, и Галинка — Красная Шапочка… И Иван Филиппович… И что эта красота вокруг…
Уже и вовсе стемнело, когда наконец к опытной станции добрались.
— Говорила ж, зазря идем сюда, — устало сказала женщина, что советовала прямо в Среднюю Ахтубу идти.
— Нет уж, — возразила другая, — иди, если можешь, дальше, а мы заночуем, и так третью ночь без сна. Располагайсь, бабы!
В избушке обнаружили старика-сторожа. Он открыл беженцам контору, чтоб они могли там переночевать, строго наказал:
— Огонь рядом не палить: и пожару наделать можно, и опять же фашисты летают…
Но костерок все же зажгли женщины. Не тут прямо на усадьбе, а в сторонке, под кроной развесистого дуба. Ухитрились, запасливые какие, пшенца прихватить, кашу заварили, чайник повесили на перекладинку над костром.
У костра, пристроившись на корнях дуба, и задремала Полина Андреевна.
Хорошо хоть ночи не холодные еще, а то ведь и простудиться нетрудно. Не просохшее как следует, волглое пальто сняла, подложила под голову, а котенка Васеньку к груди прижала. Но как только задремала, Васенька выполз из ее расслабившихся рук и, прикладываясь влажным розовым носиком к земле, к запахам на ней, осторожно выбирая место, куда поставить лапку, пошел к затухающему костру, возле которого устроились кто как женщины, не пожелавшие идти ночевать в контору. И бабка у костра сидела в дреме, та самая, что с котенком переправлялась через Волгу, а теперь напрочь забыла о его существовании.
Васенька вплотную подошел к серым уголькам на пепелище, поднял лапку и попробовал поиграть с черной обгорелой палочкой, но отдернул лапку, наверно, обжег ее: под углем прятался огонек, который и укусил котенка.