Папа Ринг был одним из тех, кто тем меньше любит тратить деньги, чем больше их имеет. Его жилье было в самом деле скромным по сравнению с апартаментами Мэра; мебель была временной и расщепленной, низкий потолок бугристым, как старое покрывало. Глама Голден сидел перед треснувшим зеркалом, освещенным коптящими свечами; было что-то слегка абсурдное в этом огромном теле, водруженном на табуретку и покрытом изношенной простыней; его голова создавала впечатление качающейся на вершине, как вишенка на кремовом пироге.
Ринг стоял у окна в точности, как Мэр, сжав большие кулаки за спиной, и сказал:
— Сбривай все.
— Кроме усов. — Голден приподнял простыню, чтобы ткнуть себя в верхнюю губу большим и указательным пальцем. — Они были у меня всю жизнь и никуда не денутся.
— Весьма блестящий пример лицевых волос, — сказал Фаукин, хотя по правде говоря, в тусклом свете он мог видеть лишь несколько седых волосин. — Удалить их было бы большим сожалением.
Несмотря на то, что он был несомненным фаворитом в предстоящем поединке, в глазах Голдена была призрачная влажность, когда он встретился с глазами Фаукина в зеркале. — У тебя есть сожаления?
Фаукин на мгновение потерял свою пустую, любезную, профессиональную улыбку.
— А разве у всех нас их нет, сир? — Он начал стричь. — Но полагаю, сожаления по крайней мере позволяют не допускать повторения одних и тех же ошибок.
Голден нахмурился, глядя на себя в треснувшем зеркале.
— Я обнаружил, что как бы много сожалений я не испытал, я все равно совершаю одни и те же ошибки снова и снова.
У Фаукина не было ответа на это, но у цирюльника в таких обстоятельствах было преимущество: он мог дать ножницам заполнить молчание. Вжик, вжик, и светлые пряди разлетелись по доскам привлекательными узорами, со смыслом, который невозможно ухватить.
— Уже был там, у Мэра? — крикнул ему Папа Ринг.
— Да, сир, был.
— Как она выглядит?
Фаукин подумал о манерах Мэра и, что более важно, о том, что Папа Ринг хочет услышать. Хороший цирюльник никогда не ставит правду перед надеждами клиентов.
— Она выглядит весьма напряженной.
Ринг оглянулся от окна, его пальцы нервно шевелились за спиной.
— Думаю, она была бы.
— Что насчет другого? — спросил Голден. — Того, с кем я дерусь?
Фаукин на мгновение перестал стричь.
— Он выглядел задумчивым. Печальным. Но сосредоточенным на цели. Если честно… он выглядел весьма похожим на вас. — Фаукин не упомянул о том, что сейчас только что произошло.
Что он с большой вероятностью сделал одному из них последнюю стрижку в жизни.
Би вытиралась, когда он прошел мимо двери. Она едва его видела, узнав по походке.
— Грега? — Она бросилась в холл, сердце застучало болезненно сильно. — Грега!
Он повернулся, вздрагивая, словно его тошнило от того, как она произносит его имя. Он выглядел усталым, более чем немного пьяным, и больным. Она всегда знала его настроение.
— Чего?
Она придумывала всевозможные маленькие истории их воссоединения. В одной он обхватывал ее руками и говорил, что теперь они могли бы пожениться. В одной он был ранен, а она его вылечила. Или как они спорили, или как смеялись, или где он плакал и говорил, как ему жаль, что он так к ней относился.
Но она не выдумала истории, в которых ее просто игнорировали.
— Это все, что ты можешь мне сказать?
— А что еще? — Он даже не смотрел ей в глаза. — Я должен поговорить с Папой Рингом. — И он вышел из холла.
Она поймала его за руку.
— Где дети? — Ее голос весь звенел и кровоточил от собственного разочарования.
— Занимайся своим делом.
— Я и занимаюсь. Ты заставил меня помогать, разве нет? Ты заставил меня приводить их!
— Ты могла сказать «нет». — Она знала, что это правда. Она так стремилась угодить ему, что прыгнула бы в огонь, если б он сказал. Затем он слегка улыбнулся, словно подумал о чем-то забавном.
— Но если ты хочешь знать, я их продал.
Она почувствовала холод в животе.
— Кому?
— Тем духам в холмах. Тем Драконовым уебкам.
Ее горло сжалось, она с трудом могла говорить.
— Что они с ними сделают?
— Я не знаю. Выебут? Съедят? Какая мне разница? А что ты думала, я собирался сделать, открыть приют? — Ее лицо горело, словно он ее ударил. — Ты такая тупая свинья. Не думаю, что встречал кого-то тупее тебя. Ты тупее чем…
Она прыгнула на него, царапая ему лицо ногтями, и возможно побила бы его, если б он не ударил ее первым, прямо над глазом, и она отлетела в угол, ударившись лицом об пол.
— Психованная сука! — Она начала нетвердо подниматься, знакомая пульсация была в ее лице, а он трогал оцарапанную щеку, словно не мог поверить. — Зачем ты это сделала?
Потом он потряс пальцами.
— Блядь, ты поранила мою руку! — И шагнул к ней, когда она попыталась встать, и пнул ее по ребрам, перебив ботинком ее дыхание.
— Я тебя ненавижу, — удалось ей прошептать, когда она закончила кашлять.
— И? — Он посмотрел на нее, как на личинку.
