Хеджес ненавидел это Сообщество. Вонючий смуглый ублюдок Маджуд и заикающийся еблан Бакхорм, и старый шарлатан Свит, и их слабоумные правила. Правила насчет того, когда есть, когда останавливаться, когда пить и где срать, и какого размера собаку ты можешь иметь. Это было хуже, чем в чертовой армии. Странная штука с этой армией — когда он был в ней, дождаться не мог свалить оттуда, но сразу как свалил, начал скучать.
Он наморщился, потерев ногу, пытаясь прогнать боли, но они не уходили, смеясь над ним. Проклятье, но его тошнило от того, что над ним смеются. Если б он знал, что рана загноится, никогда не стал бы себя резать. Думал, что был умником, когда смотрел на батальон, несущийся в атаку за этим мудаком Танни. Маленький удар ножом в ногу был намного лучше, чем большой в сердце, не так ли? За исключением того, что враг убрался со стены за ночь до того, и им даже не пришлось драться. Битва завершилась, и он был единственным раненным, выпнутым из армии с одной здоровой ногой и без перспектив. Неудачи. Они всегда его преследовали.
Хотя не все Сообщество было плохим. Он повернулся в своем разбитом седле и посмотрел на Шай Соут, скачущую сзади рядом с коровами. Она не была красавицей, но что-то в ней было; не беспокоится ни о чем, короткая рубашка пропотела, так что можно было составить представление о ее формах — и там все было нормально, насколько он мог судить. Ему всегда нравились сильные женщины. Она не была и ленивой, всегда чем-то занята. Без понятия, почему она смеялась с этим мудацким поедателем пряностей Темплом, бесполезным черножопым ебланом; ей следовало придти к нему, он бы дал ей то, чему можно улыбнуться.
Хеджес снова потер ногу, поерзал в седле и сплюнул. Она была ничего, но большинство из них были ублюдками. Он отыскал глазами Савиана, раскачивавшегося на сидении фургона, рядом со своей язвительной сукой; острый подбородок кверху, словно она была лучше всех вообще и Хеджеса в частности. Он снова сплюнул. Слюна была бесплатно, так что он мог плевать сколько угодно.
Люди говорили мимо него, смотрели сквозь него, и когда передавали бутылку по кругу, никогда не давали ему. Но у него были глаза, у него были уши и он видел этого Савиана в Ростоде, после резни, раздающего приказы, словно он большой человек, и эта безжалостная сука, его племянница, тоже там ошивалась, возможно, и он слышал имя
А пока ждать и улыбаться, и думать, как сильно он ненавидит этого заикающегося еблана Бакхорма.
Он знал, что это напрасная трата сил, которых у него не было, но иногда Рейнальт Бакхорм ненавидел свою лошадь. Он ненавидел лошадь, ненавидел седло, и свою флягу и ботинки и шляпу и повязку на лицо. Но он знал, что его жизнь зависит от них так же, как жизнь альпиниста от его веревки. В Далекой Стране было множество впечатляющих способов умереть — Духи могли содрать кожу, или молния могла ударить, или мог унести поток. Но большинство смертей здесь представляли скучную историю. Норовистая лошадь могла убить. Порванная подпруга могла убить. Змея под голой ногой могла убить. Он знал, что это будет нелегко. Все так говорили, качая головами и цокая, словно он был психом, что поехал. Но слушать это одно, а жить — другое. Работа, трудности, и всегда плохая погода. Солнце жжет, дождь раздражает, и ты, вечно терзаемый ветром, рвешься через равнины в никуда.
Иногда он смотрел на карающую пустоту впереди и думал — стоял ли кто-нибудь здесь раньше? Мысль кружила ему голову. Как далеко они заехали? Как далеко еще ехать? Что будет, если Свит не вернется из очередного трехдневного рейда? Смогут ли они найти путь через этот океан травы без него?
Хотя он должен был выглядеть твердым, оставаться веселым, быть сильным. Как Ламб. Он взглянул вбок на большого Северянина, который спустился, чтобы выкатить фургон лорда Ингельштада из колеи. Бакхорм думал, что он сам и все его сыновья не смогли бы управиться с этим, но Ламб просто вытащил его без слов. Старше Бакхорма по меньшей мере на десять лет, но все еще словно вырезан из камня, никогда не устает, никогда не жалуется. Народ глядел на Бакхорма, как на пример, и если б он ослаблял всех каждый вечер, что тогда? Повернуть назад? Он взглянул через плечо, и, подумав, что любое направление выглядит одинаково, увидел ошибочность этого пути.
