— Посмотри на это, — прошептала леди Ингельштад. Шай Соут спрыгнула с седла в дюжине шагов от колонны и присела в длинной траве в тени ее лошади, создавая брызги; поводья были у нее в зубах, штаны вокруг коленей, часть ее бледной задницы была хорошо видна.
— Невероятно, — пробормотал кто-то.
Она натянула штаны, дружелюбно махнула рукой, застегнула ремень, выплюнула поводья в руку и тут же была в седле. Все дело не заняло времени вообще, и было сделано в точности там и так, как она хотела. Лулин Бакхорм хмуро посмотрела вокруг на внешний круг женщин, меняющихся, чтобы одна из шлюх могла занять свое место над ведром.
— Есть ли причина, по которой мы не можем делать то же? — пробормотала она.
Леди Ингельштад железно нахмурилась. — Более чем определенно, есть! — Они смотрели, как Шай Соут ускакала, крича что-то Свиту о том, чтобы сомкнуть фургоны. — Хотя, в настоящий момент, должна признаться, она от меня ускользает.
Тонкий крик раздался от колонны и звучал как ее старшая дочь, и сердце Лулин почти выскочило из груди. Она метнулась в дикой панике, затем увидела, что дети просто снова дрались на сиденье фургона, визжа и смеясь.
— Не волнуйтесь, — сказала леди Ингельштад, похлопывая ее руку, когда она шагнула назад в свое место в круге. — Все хорошо.
— Просто здесь столько опасностей. — Лулин вздохнула и постаралась успокоить бьющееся сердце. — Столько всего может пойти не так. — Иногда она ненавидела свою семью, а иногда ее любовь к ним была как боль. Вероятно, это была загадка без решения.
— Ваша очередь, — сказала леди Ингельштад.
— Точно. — Лулин начала поднимать юбки, когда круг сомкнулся вокруг нее. Проклятье, было ли еще где-то столько трудностей, чтобы пописать?
Знаменитый Иосиф Лестек поворчал, сжал и наконец, выдавил еще несколько капель в банку. — Да… да… Но затем вагон тряхнуло, тарелки и ящики загрохотали, он отпустил член, чтобы схватиться за перила, и когда принял устойчивое положение, миг удовольствия уже полностью прекратился.
— Отчего на человеке проклятие возраста? — прошептал он, цитируя последнюю сцену «Кончины Нищего». О, тишина, в которой он шептал эти слова на пике сил! О, аплодисменты, что текли потом! Потрясающие овации. А сейчас? Он воображал себя в диких местах, когда его труппа посещала провинции Мидерланда, совершенно не представляя, как могут выглядеть по-настоящему дикие места. Он глядел в окно на бесконечную траву. Огромные руины попали в поле зрения, какой-то забытый фрагмент Империи, заброшенный бесчисленное количество лет. Поваленные колонны, поросшие травой стены. Много их было разбросано в этой части Дальней Страны, их слава увяла, их истории неизвестны, их останки вряд ли пробуждают интерес. Реликты давно прошедших лет. Точно как он.
Он вспомнил с сильнейшей ностальгией времена в его жизни, когда он п
А потом его подвели колени, потом живот, потом мочевой пузырь, потом публика. Сценарист ухмылялся, предложив на главную роль более молодого человека — конечно с почтенной второстепенной ролью для него, только пока он не наберет свою силу. Шатался по сцене, запинаясь на репликах, потея в сиянии вонючих ламп. А затем менеджер ухмылялся, предлагая разойтись. Какое замечательное сотрудничество для них обоих, как много лет оно продолжалось, какие отзывы, какая публика, но пришло время для них обоих искать новые успехи, следовать за новыми мечтами.
— О, вероломство, твой лик премерзкий явлен …
Фургон вильнул, и жалкие капли, которые он выдавливал последний час, расплескались из банки на его руку. Он даже почти не заметил. Он теребил вспотевший подбородок. Ему надо было побриться. Некоторые стандарты нужно поддерживать. Он нес культуру в пустоши, разве нет? Он достал письмо Камлинга, и просмотрел его вновь, проговаривая слова под нос. Он был одержим чересчур украшательным стилем, этот Камлинг, но был приятно смиренным в своих хвалах и оценках, в его обещаниях прекрасного обращения, в его планах эпохального представления, которое будет поставлено в древнем имперском амфитеатре в Кризе. Шоу на века, как он это представлял. Культурная феерия!
