Он с сожалением ухмыльнулся на это. Лишь пару раз в эту поездку ему требовалось ускользнуть в темноте в ясную ночь, чтобы повозиться со своей астролябией и взять правильное направление. Он выиграл в карты ее у ушедшего на пенсию капитана, и она доказала свою чертовскую полезность за эти годы. Иногда быть на равнинах, это как на море. Ничего кроме неба, и горизонта, и чертова стонущего груза. Нужна уловка-другая чтобы соответствовать легенде.
Бурый медведь? Он убил его копьем, а не голыми руками, и тот был старый, медленный, и не особо большой. Но это был медведь, и он его убил, ладно. Почему народ не удовлетворится этим? Даб Свит убил медведя! Но нет, им надо нарисовать картину, все невероятней с каждым пересказом — голыми руками, потом спасал женщину, потом там было три медведя — пока он сам не становился лишь разочарованием рядом с ней. Он прислонился спиной к сломанной колонне, сложив руки, и с неприятным, неприятным чувством в животе смотрел, как галопом приближается всадник, без седла, на манер Духов.
— Кто сделал меня таким охуенно восхитительным? — пробормотал он. — Уж точно не я.
— Хм, — сказала Плачущая Скала.
— Никогда в жизни у меня не было возвышенных мотивов.
— Ух.
Было время, он слышал истории о Дабе Свите, совал пальцы за ремень и задирал нос, обманывая себя, что такой его жизнь и была. Но годы проходили также трудно, как всегда, у него оставалось все меньше, а историй было больше, пока они не стали историями о человеке, которого он никогда не встречал, добившемся того, чего он никогда и не мечтал пытаться. Иногда они вызывали осколки воспоминаний о сумасшедших и отчаянных боях, или скучных путешествиях в никуда, или иссушающих поездках в холоде и голоде, и он тряс головой и удивлялся, какая ебаная алхимия превратила эти эпизоды обычной неизбежности в благородные приключения.
— Что получили они? — спросил он. — Кучу историй, чтобы развесить уши. Что получил я? Ничего из того, с чем можно уйти на пенсию, это уж точно. Только изношенное седло, и мешок чужой лжи.
— Ух, — сказала Плачущая Скала, будто это был естественный порядок вещей.
— Не честно. Просто не честно.
— Почему должно быть честно?
Он проворчал свое согласие с этим. Он больше не старел. Он был старым. Его ноги болели. Когда он просыпался, и его грудь болела, когда он ложился, и холод пробирался ему вглубь, и он смотрел на дни позади и видел, насколько их было больше, чем тех, что впереди. У него не было представления, сколько еще ночей он сможет спать под безжалостным небом, но люди все еще смотрели на него с благоговением, словно он был сам великий Иувин, и если б это привело к реальной выгоде, он смог бы утихомирить бурю или уничтожить Духов молнией из задницы. У него не было молний, не у него, и иногда после разговора с Маджудом и игры этой роли — все — знает — и–никогда — не — увиливает — лучше, чем сам Иосиф Лестек смог бы сыграть, он взбирался на лошадь, и его руки дрожали, в глазах было темно, и он говорил Плачущей Скале: — Я утратил свою силу, — и она кивала, будто это был естественный порядок вещей.
— Я был кем-то однажды, разве нет? — пробормотал он.
— Ты все еще кто-то, — сказала Плачущая Скала.
— Кто тогда?
Всадник остановился в нескольких шагах неподалеку, хмуро глядя на Свита, и на Плачущую Скалу, и на руины, в которых они ждали, подозрительный, как напуганный олень. Затем он перекинул ногу и соскользнул вниз.
— Даб Свит, — сказал Дух.
— Локвей, — сказал Свит. Это должен быть он. Он был из нового типа, с мрачным видом, во всем видел плохое. — Почему здесь не Санджид?
— Ты можешь говорить со мной.
— Я могу, но зачем мне?
Локвей ощетинился, весь гневный и надутый, как всегда бывают молодые. Скорее всего Свит был таким же в молодости. Скорее всего он был хуже, но черт возьми, если все это позирование не утомляло его в настоящем. Он махнул Духу рукой. — Ладно, ладно, мы поговорим. Он вздохнул, и это неприятное чувство не стало слаще. Он долго планировал это, обсуждал каждую сторону, выбирал путь, но последний шаг был самым важным.
— Говори тогда, — сказал Локвей.
— Я веду Сообщество, может в дне быстрой скачки к югу отсюда. У них есть деньги.
— Тогда мы их заберем, — сказал Локвей.
— Ты сделаешь так, блядь, как тебе скажут, вот что ты сделаешь, — отрезал Свит. — Скажи Санджиду быть у места, где мы договорились. Они нервные, как сам ад. Просто покажитесь в боевой раскраске, поскачите вокруг, покричите побольше, пустите стрелу-другую, и они будут готовы заплатить. Не усложняй всё, ты понял?
— Я понял, — сказал Локвей, но у Свита были сомнения, что тот знал, что значит не усложнять.
Он близко подошел к Духу — их лица были на одном уровне, поскольку он к счастью стоял на уклоне — засунул большие пальцы за ремень, и выпятил челюсть. — Никаких убийств, ты слышал? Мило и просто, и все получат оплату. Половина тебе, половина мне. Скажи это Санджиду.
— Скажу, — сказал Локвей, глядя с вызовом в ответ. У Свита было искушение ударить его ножом и к черту все дело. Но здравый смысл возобладал. — Что скажешь на это? — спросил Локвей у Плачущей Скалы.
