Красная Страна полностью

– К счастью, мы путешествуем с лучшим чертовым юристом к западу от Старикланда!

– Он выглядит как ебаный попрошайка, – глумился парень.

– Вид может лгать, – сказал Ламб.

– Как и юристы, – сказал Свит. – У этих ублюдков это наполовину привычка.

– Он может подготовить бумаги, – сказала Шай. – Всего за двадцать пять марок. – Она плюнула в свободную руку и протянула вниз.

– Ладно. – Рыжая Борода улыбнулся, или по крайней мере выглядел, словно где-то под бородой была улыбка, он плюнул, и они пожали руки.

– На каком языке мне написать бумаги? – спросил Темпл.

Рыжая Борода посмотрел на Пухлощекого и пожал плечами.

– Не важно. Ни один из нас не умеет читать. – Они повернулись, чтобы посмотреть насчет открытия ворот.

– Сто девятнадцать марок, – пробормотал Темпл ей в ухо и пока никто не смотрел, направил мула вперед, стоя на стременах, и смахнул парня с его жерди, отправив барахтаться в грязи у ворот. – Мои смиренные извинения, – сказал он. – Я тебя там не видел.

Ему, наверное, не следовало этого делать, но Шай потом обнаружила, что он довольно сильно поднялся в ее глазах.

Хеджес ненавидел это Сообщество. Вонючий смуглый ублюдок Маджуд, и заикающийся еблан Бакхорм, и старый шарлатан Свит, и их слабоумные правила. Правила насчет того, когда есть, когда останавливаться, когда пить и где срать, и какого размера у тебя может быть собака. Это было хуже, чем в чертовой армии. Странная штука с этой армией – когда он был в ней, ему не терпелось свалить оттуда, но сразу как свалил, начал скучать.

Он наморщился, потерев ногу, пытаясь прогнать боли, но они не уходили, смеясь над ним. Проклятье, но его тошнило от того, что над ним смеются. Если б он знал, что рана загноится, никогда не стал бы себя резать. Думал, что был умником, когда смотрел на батальон, несущийся в атаку за этим мудаком Танни. Маленький удар ножом в ногу был намного лучше, чем большой в сердце, не так ли? За исключением того, что враг убрался со стены за ночь до того, и им даже не пришлось драться. Битва завершилась, и он был единственным раненным, выпнутым из армии с одной здоровой ногой и без перспектив. Неудачи. Они всегда его преследовали.

Хотя не все Сообщество было плохим. Он повернулся в своем разбитом седле и посмотрел на Шай Соут, скачущую сзади рядом с коровами. Она не была красавицей, но что-то в ней было; не беспокоится ни о чем, короткая рубашка пропотела, так что можно было составить представление о ее формах – и там все было нормально, насколько он мог судить. Ему всегда нравились сильные женщины. Она не была и ленивой, всегда чем-то занята. Без понятия, почему она смеялась с этим мудацким поедателем пряностей Темплом, бесполезным черножопым ебланом; ей следовало придти к нему, он бы дал ей то, чему можно улыбнуться.

Хеджес снова потер ногу, поерзал в седле и сплюнул. Она была ничего, но большинство из них были ублюдками. Он отыскал глазами Савиана, который раскачивался на сидении фургона, рядом со своей язвительной сукой; острый подбородок кверху, словно она была лучше всех вообще и Хеджеса в частности. Он снова сплюнул. Слюна была бесплатно, так что он мог плевать сколько угодно.

Люди говорили мимо него, смотрели сквозь него, и, когда передавали бутылку по кругу, никогда не давали ему. Но у него были глаза, у него были уши, и он видел этого Савиана в Ростоде, после резни, раздающего приказы, словно он большой человек, и эта безжалостная сука, его племянница, тоже там ошивалась. Возможно, он слышал имя Контус. Слышал, как его говорили вполголоса, и повстанцы скребли носами пропитанную кровью землю, будто это был великий Эус собственной персоной. Он видел то, что видел, и слышал то, что слышал, и этот старый ублюдок не был простым странником с мечтами о золоте. Его мечты были более кровавыми. Худший из повстанцев, и кто знает, известно ли об этом кому-нибудь еще. Взгляните на него, сидит там, будто за ним осталось последнее слово в споре, но это Хеджес будет тем, за кем останется последнее слово. У него были неудачи, но он чуял возможность, да. Надо просто улучить момент, чтобы обратить свой секрет в золото.

А пока ждать и улыбаться, и думать, как сильно он ненавидит этого заикающегося еблана Бакхорма.

Иногда Рейнальт Бакхорм ненавидел свою лошадь, хотя знал, что это напрасная трата сил, которых у него не было. Он ненавидел лошадь, ненавидел седло, и свою флягу, и ботинки, и шляпу, и повязку на лицо. Но он знал, что его жизнь зависит от них так же, как жизнь альпиниста от веревки. В Далекой Стране было множество впечатляющих способов умереть – духи могли содрать кожу, или могла ударить молния, или мог унести поток. Но большинство смертей здесь были скучной историей. Могла убить норовистая лошадь. Могла убить порванная подпруга. Могла убить змея под босой ногой. Он знал, что будет нелегко. Все так говорили, качая головами и цокая, словно он был психом, когда поехал. Но слушать это одно, а жить – другое. Работа, трудности, и всегда плохая погода. Солнце жжет, дождь раздражает, и ты, вечно терзаемый ветром, рвешься через равнины в никуда.