Ей нравилось в Хормринге; там были хорошие друзья и дом, и она потратила многие годы, чтобы добиться хотя бы этого. Но никто никогда не спрашивал, о чем она мечтала, о нет; ожидалось лишь, что она продаст свое хорошее кресло, и очаг, перед которым оно стояло, и последует за ним. Она смотрела, как он спешил к началу колонны, указывая на что-то Маджуду. Большой человек, с большими мечтами.
Неужели ему ни разу не приходило на ум, что возможно она хочет скакать, и чувствовать свежий ветер, и улыбаться распахнутой стране, и вязать коров, и обсуждать маршрут, и говорить на встречах; пока он тащится у визжащего фургона, и меняет загаженные тряпки на свежие, и кричит на остальных троих, чтоб прекратили кричать, и каждый час или два его соски изжеваны в мясо, и кроме того от него ждут хорошего ужина, и исполнения супружеских обязанностей, болен он или нет, устал или нет?
Глупый вопрос. Это никогда не приходило ему в голову. А когда приходило ей, что бывало часто, всегда было что-то, останавливающее ее язык так же верно, как если бы у нее было заикание, и заставляло ее лишь пожать плечами и молча надуться.
– Только посмотрите, – прошептала леди Ингелстад. Шай Соут спрыгнула с седла в дюжине шагов от колонны и присела в длинной траве в тени ее лошади; полетели брызги. Поводья она держала в зубах, штаны спущены до коленей, часть ее бледной задницы была хорошо видна.
– Невероятно, – пробормотал кто-то.
Она натянула штаны, дружелюбно махнула рукой, застегнула ремень, выплюнула поводья в руку и тут же была в седле. Все дело не заняло времени вообще, и было сделано в точности там и так, как она хотела. Лулин Бакхорм хмуро посмотрела вокруг на внешний круг женщин, меняющихся, чтобы одна из шлюх могла занять свое место над ведром.
– Есть ли причина, по которой мы не можем делать то же? – пробормотала она.
Леди Ингелстад сурово нахмурилась.
– Более чем определенно, есть! – Они смотрели, как Шай Соут ускакала, крича что-то Свиту о том, чтобы сомкнуть фургоны. – Хотя, в настоящий момент, должна признаться, она от меня ускользает.
Со стороны колонны раздался тонкий крик; похоже, кричала ее старшая дочь, и сердце Лулин почти выскочило из груди. Она метнулась в дикой панике, затем увидела, что дети просто снова дрались на сиденье фургона, визжа и смеясь.
– Не волнуйтесь, – сказала леди Ингелстад, похлопывая ее руку, когда она шагнула назад в свое место в круге. – Все хорошо.
– Просто здесь столько опасностей. – Лулин вздохнула и постаралась успокоить бьющееся сердце. – Столько всего может пойти не так. – Иногда она ненавидела свою семью, а иногда ее любовь к ним была, как боль. Вероятно, это была загадка без решения.
– Ваша очередь, – сказала леди Ингелстад.
– Точно. – Лулин начала поднимать юбки, когда круг сомкнулся вокруг нее. Проклятье, было ли еще где-то столько трудностей, чтобы пописать?
Знаменитый Иозив Лестек поворчал, сжал и, наконец, выдавил еще несколько капель в банку.
– Да… да…
Но затем вагон тряхнуло, тарелки и ящики загрохотали, он отпустил член, чтобы схватиться за перила, и когда принял устойчивое положение, миг удовольствия уже полностью прекратился.
– Отчего на человеке проклятие возраста? – прошептал он, цитируя последнюю сцену "Кончины Нищего". О, тишина, в которой он шептал эти слова на пике сил! О, аплодисменты, что лились потом! Потрясающие овации. А сейчас? Он воображал себя в диких местах, когда его труппа посещала провинции Срединных Земель, совершенно не представляя, как могут выглядеть по-настоящему дикие места. Он глядел в окно на бесконечную траву. В поле зрения попали огромные руины, какой-то забытый фрагмент Империи, заброшенный бесчисленное количество лет назад. Поваленные колонны, поросшие травой стены. Много их было разбросано в этой части Далекой Страны, их слава увяла, их истории неизвестны, их останки вряд ли пробуждают интерес. Реликты давно прошедших лет. Такие же, как он.
С сильнейшей ностальгией он вспомнил времена в его жизни, когда он п
