– Клянусь мертвыми, крыша, – они поднялись и посмотрели вниз на деревья. – Ты можешь вспомнить, какая крыша…
В поле зрения попал фургон, и куча шкур, и рядом с ними на земле лежал Лиф. Темпл знал, что это он, из-за сапог. Остальное он не видел, потому что над ним склонились две фигуры. Первой его мыслью было, что Лиф упал, а двое других помогают ему встать.
Затем один из них повернулся. Он был одет в дюжину пестро сшитых разных шкур и держал красный нож. Он злодейски взвизгнул, высоко и небрежно, как волк на луну – кончик языка высовывался из его рта – и начал карабкаться к ним по склону.
Темпл мог только сидеть и таращиться, когда дух спешил к ним, пока не увидел выпученные глаза на раскрашенном красным лице. Затем тетива Шай прожужжала прямо ему на ухо, стрела мелькнула в нескольких шагах и вонзилась в обнаженную грудь духа, остановив его, как удар в лицо.
Взгляд Темпла метнулся к другому духу, который стоял теперь за прикрытием травы и костей, стаскивал свой лук со спины и тянулся к стреле в кожаном колчане, висевшем на его голой ноге. Шай поскакала с холма, крича вряд ли более по-человечески, чем дух, и вытаскивая короткий меч, который она носила.
Дух достал стрелу, затем повернулся и присел. Темпл оглянулся, чтобы увидеть, как Свит опускает арбалет.
– Их будет больше! – крикнул он, цепляя стремя концом арбалета и натягивая тетиву одной рукой; дернув другой, он повернул лошадь и осматривал лес.
Дух пытался поднять стрелу, выронил ее, потянулся за другой, не в силах выпрямить руку, поскольку в ней был болт. Он прокричал что-то Шай, когда она подъехала, и она ударила его мечом поперек лица, свалив наземь.
Темпл пришпорил лошадь вслед за ней и соскочил с седла около Лифа. Одна нога парня была подвернута, словно он пытался встать. Шай склонилась над ним, он тронул ее руку и открыл рот, но из него лишь полилась кровь. Кровь изо рта, и из носа, и из рваных ошметков, где были его уши, и из порезов на его руках, и из раны от стрелы на груди. Темпл смотрел вниз, дергая руки в тупой беспомощности.
– Давай его на твою лошадь! – прорычала Шай, и Темпл внезапно ожил и схватил Лифа под руки. Плачущая Скала спустилась откуда-то и била дубинкой духа, которого подстрелила Шай. Темпл слышал хруст, когда начал затаскивать Лифа на лошадь, споткнулся, упал, с трудом поднялся и начал снова.
– Оставь его! – крикнул Свит. – Ему конец, это и дураку ясно!
Темпл проигнорировал его и сжал зубы, пытаясь поднять Лифа на лошадь за ремень и окровавленную рубашку. Для тощего паренька тот был весьма тяжел.
– Не оставлю его, – прошипел Темпл. – Не оставлю… не оставлю…
В мире были только он, Лиф и лошадь, только его ноющие мышцы и мертвый груз парня, и его бессмысленные булькающие стоны. Он слышал удаляющийся звук копыт лошади Свита. Слышал крики на незнакомом языке, вряд ли человеческие голоса. Лиф свисал и съезжал, лошадь двигалась, а затем Шай оказалась возле него, рыча, напрягаясь, со страхом и злостью, и вдвоем они подняли Лифа на луку седла; древко сломанной стрелы чернело в воздухе.
Руки Темпла были покрыты кровью. Мгновение он стоял, глядя на них.
– Езжай! – проорала Шай. – Езжай, ебаный идиот!
Он взобрался в седло, хватая поводья липкими пальцами, стуча пятками, и почти упав со своей лошади – с лошади Ламба – потом он скакал, скакал, ветер бил его в лицо, выбивая искаженные крики из его рта, выбивая слезы из глаз. Ровный горизонт наклонился и задрожал, Лифа подбросило в луке седла. Свит и Плачущая Скала были двумя изогнутыми пятнышками на фоне неба. Шай скакала впереди, низко склонившись в седле, хвост ее лошади развевался; она бросила взгляд назад, и он увидел страх на ее лице; не хотел смотреть, но пришлось.
Они были на холмах, как посланцы ада. Раскрашенные лица, раскрашенные лошади, по-детски размалеванные и увешанные шкурами, перьями, костями, зубами. Один с высушенной и сморщенной человеческой рукой, обернутой вокруг шеи; один с головным убором из бычьих рогов; один носил в качестве нагрудника медную тарелку, блестящую и сверкающую на солнце. Неразбериха летающих рыжих и желтых волос, и взмахов оружия, крючковатого, остроконечного, зазубренного; все яростно кричат и нацелены убить его самым ужасным способом, и Темпла пронзил холод до самой задницы.
– О Боже, о Боже, о блядь, о Боже…
Его безмозглое богохульство стучало, как копыта его лошади – лошади Ламба – и мимо него в траву пролетела стрела. Шай закричала на него через плечо, но слова унесло ветром. Он вцепился в поводья, в рубашку на спине Лифа, его дыхание ухало, плечи зудели, и он точно знал, что он покойник и хуже, чем покойник; и все о чем он мог думать, что ему ведь следовало ехать за стадом. Следовало шагнуть вперед, когда гурки пришли за Кадией, вместо того, чтобы стоять в тишине, в беспомощной линии стыда со всеми остальными.
