– Нет, милая, все хорошо. Просто жарковато, чуть постоим и пойдем.
– А тут тебе лучше?
– Да, тут очень хорошо.
– Ты расстроился из-за похорон?
– Да, милая, немножко.
Эмоциональная память говорила ему о том, что с младшей дочерью они находили общий язык проще, чем с остальными. В окне, за бесконечным зеленым забором, огораживающим лес от железнодорожного полотна и поражающим воображение муравьиным усердием людей, его устанавливающих, плясали деревья. Они были похожи на вкопанных по пояс женщин с торчащими к небу ногами. Целый лес вкопанных по пояс молчаливых женщин, сказочный лес, в котором страшновато было бы остановиться, но все-таки хорошо нестись мимо со скоростью, превращающей пейзаж из реального в словно увиденный по телевизору. Почему слово “дерево” не женского рода, ведь оно должно было бы? И в испанском, и в итальянском, и во французском языках – не женского. Только в португальском – женского.
– А эта тетенька, ты ее хорошо знал?
– Нет, милая, совсем чуть-чуть.
– Она была хорошая?
У этой “тетеньки”, у Маши, хватало проблем со здоровьем. Прежде всего у нее болели суставы, на протяжении всей ее жизни они ныли, их тянуло и выкручивало: сначала от того, что они росли, потом – от сезонных изменений и, в конце концов, от того, что старели. Иногда она просыпалась по ночам и плакала. Обострения случались зимой, в самые лютые морозы, и в ноябре – когда влажность становилась промозглой. Иногда страдания приходили и в июле, но никогда – весной. Дома в Питере бабушка приносила ей в постель вязаные носки и рукавицы, обматывала пуховым шарфом и свитером спину и ноги и растирала мышцы, тянула заунывные песни, чтобы хоть как-то облегчить ночные боли. Во времена студенчества русская осень выкручивала суставы особым, коловратным методом. Кроме этого, у этой Маши была психическая, ментальная и социопатически мотивированная особенность – она не могла широко раскрыть рта. В буквальном смысле: ее челюсти не разжимались, едва раскрывались, ровно настолько, чтобы можно было просунуть большой палец, и словно их заклинивало, а скулы застывали цементом, немели железом. Это было с ней всегда, сколько она себя помнила, и говорила она через едва заметную щель между челюстями, отчего река ее речи изобиловала журчанием гласных, которые миновали камни согласных, не цепляясь за них, а чуть поглаживая, и приходилось слушать интуитивно и домысливать многие слова. Родственники и друзья давно привыкли к этому, но людям со стороны иногда приходилось переспрашивать, особенно если во время реплики собеседник по какой-либо причине отворачивался в сторону. Понять, что Маша говорила, становилось возможным, лишь стоя с ней лицом к лицу. Ела она точно так же: откусывала маленькие кусочки пищи и долго пережевывала, ей приходилось всегда резать яблоко ножом перед тем, как сунуть в рот. На приеме у стоматолога врач разжимал ее челюсти специальными щипцами и вставлял подпорку, чтобы они не закрылись и можно было какое-то время работать. Со всем этим Маша ходила по поликлиникам в надежде, что ей помогут хоть чем-то. В регистратуре ей дали направление к мануальному терапевту – и так они встретились. Да, так они встретились, – Гриша приходил в сознание, память вырисовывала детали, и по этим деталям он вытаскивал картину целиком. Никто до него не касался ее тела. Своими прикосновениями он словно создавал его, вдыхал в него жизнь. Никто не задавал ей таких искренних и чувственных вопросов о ней самой. О том, что она чувствует, о ее боли и нежности. Никто не разговаривал именно с ней, с самим ее “я”, с женским существом внутри нее, про которое она и сама забыла. Он записал ее к себе на учет, у них завязалось даже нечто вроде дружбы, если это было возможно с такой замкнутой натурой, и потом Гриша поделился с ней о том, что существуют совсем другие, внемедицинские способы помочь ее недугам.
Ее глаза казались задумчивыми, даже если в тот момент она совсем ни о чем не думала. В эти глаза можно было бы влюбиться – ясные, светлые, тяжелые. Какой-то свет, который всегда исходил от ее лица, был вшит в кожу. Одна итальянская поговорка учит, если передать дословно: кто влюблен в волосы и зубы – не влюблен ни во что. Но что-то в них все же было, однако ни тогда, ни теперь, когда глаза навсегда остались закрытыми – там, под плотным слоем земли, – в них невозможно было что-нибудь разглядеть, и Гриша так и не понял, чем именно было это “что-то”.
