Когда падали первые капли дождя, Гриша не мог и представить, какими могут быть последствия. Какими нечеловеческими, глупыми. И то ли земля намокла, то ли влага попала в трубку, но сигнала “откапывать” снизу все не поступало. Гриша понимал, что прерывать самопогребение ни в коем случае нельзя, что это сложная разновидность медитации, но страх за человеческое существо взял верх. Земля лепилась, как пластилин, он рыл и выбрасывал крупные комья земли наружу. Маша не двигалась, не подавала никаких признаков жизни. Он вытащил ее за руки. Она была мертва. Чертова Блаватская летела в трубу, Кастанеда горел в печи, трансерфинг реальности гнил в помойном ведре, регрессия прошлых жизней, конфабуляции, смесь засохшего Роберта Монро и Лобсанга Рампа – весь этот винегрет забродил и изрыгнул самого себя. Реальному миру ничего не стоит уничтожить мир эзотерический. Сознание вернулось к своему владельцу. Где оно блуждало все эти годы – между моментом, когда Борька усыпил его возле столба, и вот этим вот самым мгновением?
– Мама сказала, что ты такой, потому что это из-за той тети. И что тебе нужно отдохнуть.
– Да, малышка. Мама права.
– Но когда ты отдохнешь, то будешь снова, как раньше?
– Как раньше?
– Будешь веселый?
– Конечно. Обязательно буду, как раньше.
– Ты не расстраивайся, когда мы приедем, я обязательно придумаю, как тебя развеселить.
Девочка поежилась, ей стало прохладно в одной майке, он подтолкнул ее за плечо, и они вернулись в купе. Там он помог ей улечься, взобрался на свою полку и стал неподвижен, руки по швам.
– Папа, давай, когда мы приедем к бабушке, тоже будем иногда просыпаться ночью, чтобы поговорить?
– Хорошо.
– Но только ты и я.
– Да.
– Обещаешь?
Он пообещал. Потом сделал глубокий глоток воздуха и задержал дыхание, как тогда, у столба, потому что хотел попробовать кое-что. Первые секунды лежать без дыхания было очень даже приятно, будто вырос в груди упругий воздушный шар, и он не сдувался, его можно было перекатывать справа налево и обратно, и всё тело повиновалось ему, потом к вискам стало подступать давление, будто теребил их кто-то снаружи пальцами.
“Ну нет, это не похоже на смерть, это ночь, просто она такая длинная”. Темная кушетка, ограниченная стенами, только при усилии воображения позволила представить самого себя захороненным. “Вот так лежала она, скрестив руки на груди: сначала – по своей воле, теперь – против воли. Вот так и лежала”. Он постарался не двигаться, будто умер.
Все живое растет ночью, нужно это понимать. Растения и звери, реки и моря, человек, моя дочь, что лежит на нижней полке. Когда спят, отдыхают: на кроватях, в своих комнатах, в норах сада, на ветвях деревьев, в полной темноте. Когда скрыты от глаз, спрятаны, когда отсутствие света создает таинство, превращается в исповедальню, в плацентарную Галактику. Отвори драповую дверь ночи, храм ночи, услышь ее хрусталь, но не спугни это хрупкое создание, лежащее на поверхности и прикованное к якорю дня, сохрани ее бесцветное дыхание на мажущейся копировальной бумаге.
Через несколько секунд завораживающих гипнотических скрежетов рабочего металла ему показалось, что мозг взорвался и распался на независимые друг от друга части черноты, что его не существовало в данной точке пространства и времени, помноженный на самого себя, он беспорядочно валялся везде и всюду. Он пытался фиксировать время своим сознанием, но уже не был уверен, существуют ли они: минуты, секунды, его сознание и в какой связи они должны находиться друг с другом. Он принялся с остервенением кусать свои губы и язык, чтобы почувствовать хотя бы немного боли, но быстро устал. “Вот сейчас, если я есть, то я перестану быть”. Его тела не стало, вместо него остался прозрачный страх, через который любое чувство, любое ощущение проходило насквозь. Страх пережил телесность, осталось узнать, переживет ли он сознание. В следующий момент он мог оказаться где угодно, в любом месте собственной жизни или за ее пределами.
Тогда он дернул за трубку, отдавая сигнал “раскапывать”, но в ответ не услышал никакого движения. Лишь чуть погодя железо, скрепляющее вагоны, вывело китайскую пентатонику, а поезд бежал и бежал, пробирался всё дальше в лес.
Если кому-то еще не расхотелось узнать, что такое любовь, то я сейчас скажу Любовь – это мафиозный сговор: двое против всех. Такая маленькая сдвоенная крепость, кровосмесительный заговор двух тел и душ против остального мира. Почти все другие варианты любовных отношений – только попытки имитации, суррогатные альянсы, в которые вступают, чтобы спастись от одиночества, утолить похоть, корысть или какую-нибудь практическую нужду. Ну, или потому, что “так принято” среди людей.
Меня зовут Филиппа Рольф. Мне было тридцать шесть лет в том январе, когда я, слишком, пожалуй, заинтригованная и взволнованная будущей встречей, отправилась на юг Франции, в Ниццу, ради светского чаепития и короткого знакомства с этой странной парочкой – с Боровом и его женой.
