Может, это и есть «чувство родины», углубляющей любой, даже самый плоский ландшафт типа степного до состояния Марианской впадины, прорастающей внутри извилин корнями в самое средостенье тела и в душу?
Васе и правда казалось, что подвал их подъезда, на самом-то деле вход в старинный замок, затопленный при отступлении. Кто и зачем затопил фундаменты, Вася не знал, но грезил, не закрывая глаз, прозревая под свинцовой водой своды и тайны средневековой крипты. Ему тогда повсюду мерещилась готика, даже когда, будучи у Пушкарёвой, он смотрел в окно её комнаты на окоём, то почему-то видел, как из-за сонной лощины промзоны, там, где старые клёны и тополя у железнодорожного полотна обозначают линию отреза, встают, возникают из воздуха фигуристые башни. Такие реальные, что даже странно, что больше их никто не замечает.
Вася видел флаги, развевающиеся над готической кровлей, и даже горгулий, скорчившихся от несварения желудка. Иной раз ему хотелось сказать подружкам: «Смотрите, как это прекрасно», но он, привыкший сдерживать первоначальный порыв, только молчал. Значит, всё-таки где-то во глубине близорукой мглы девочки эти не казались ему совсем уж родными?
Бабку Парашу, принимавшую у подъезда воздушные ванны с утра и до вечера, никто тогда не одёрнул. Все понимали, что жить ей осталось всего ничего («Ой, до Олимпиады дожила, может, и до коммунизма дотяну. Главное, чтобы не было войны. Как с кем? С америкосами, конечно!»), так что пусть, старая, мелет всё, что угодно.
Тем более что следующей зимой пьяная Любка погибнет мученической смертью и Параша останется в полном одиночестве. Перед очередным любовным свиданием с Тараканом Любка собралась искупаться, неосознающая, уже крепко принявшая на грудь, крутанула вентиль с горячей водой «на всю насосную завертку», после чего с размаху плюхнулась в ванну, наполненную крутым кипятком, где и сварилась заживо.
На поминках (Таракан их проигнорировал) шептали, что мясо даже отошло от костей, и округляли глаза от саднящих душу предчувствий.
Выносили её из подъезда без музыки, почти воровато, точно неловко всем было за загубленную душу и сгоревшую Любкину жизнь. Гроб был ал, под цвет пионерских галстуков, а внутри съежившейся личинкой лежала Любовь с красным, как у вареного рака, лицом.
Цветов Любке не кидали – матери не на что было их купить, – могилу дочери оформил профком (так и выяснилось, что работала она в троллейбусном депо № 2), а по сведениям наблюдателей – Пушкарёва ведь пришла помянуть Любку вместе с тётей Галей поминки тоже особенными разносолами не отличались и выглядели формальным следованием слободскому протоколу.
Баба Паша пережила её ненамного: оставшись одна, быстро сдала, окончательно ослепла, более не выходила, лежала, ждала смерть, пока та не пришла к ней во сне, как к праведнице.
Да, похороны старушки совпали со свадьбой мадемуазель Пильняк, повстречавшей жениха на районной партконференции – серьёзного и правильного, плешивого человека, никак не ассоциировавшегося у подростков, партизанивших за личным счастьем ненавистной училки, со статусом любовника. Тем более что на радостях мадемуазель Пильняк устроила всему двору шикарное шоу – бегая по двору, как и положено девственнице, якобы похищенной гостями, в фате, надвинутой ниже бровей, чуть ли не на самый нос.
На гвоздики бабе Паше собирали всем подъездом, а Пильняк из четвёртого, разумеется, была не в курсе соседской жизни. Бегала в белых лодочках по цветам, топтала бутоны, делая вид, что не замечает мусора. Ну, или что цветы эти сложили свои головы во имя торжества долгожданной утраты её девства.
В школе шутили, что целка у мадемуазель Пильняк к олимпийскому году стала столь пуленепробиваемой, что после первой брачной ночи плешивый новобрачный пришёл на приём к районному урологу с жалобой на разбитый залупон, распухший до полного неприличия и замотанный пострадавшим в какую-то чуть ли не чалму.
Символизм совпадения свадьбы с похоронами (нарочно не придумаешь!) мадам Пильняк проигнорировала напрасно. А быть может, это отлились кошке мышкины слёзы и страдания всех гуманитариев и учеников, затравленных за неумение извлекать квадратный корень да пользоваться тангенсами да котангенсами – через семь месяцев родился у училки «уо» – «умственно отсталый ребёнок», изменивший судьбу Пильнячки на 360°.
Её, впрочем, прогуливающуюся с уо в обтрёпанной коляске, несмотря на любую погоду, никто не жалел. Коробка, прошедшая через чистилище одной и той же средней школы, молча злорадствовала. Злорадствовала и молчала. Уо, невидимый соседям, никогда не хныкал – казалось, что Пильнячка выгуливает куклу.
