Вася молчал. Переваривал услышанное внутренним взором. Мысленно снимал умственное кино с участием оживших машин, однако и этого Семыкину казалось мало. Ему было важно дожать.
– Наши умельцы сделали такую антенну. Сам не видел, врать не стану. Брат видел. Из армии пришёл, рассказывал. Ртути на неё, правда, нужно больше кило. Собирать долго. Но если напряжёшься и соберешь – весь мир у тебя как на ладони. Одно плохо – умельца, который её замастырил, поймали и арестовали – антенна глушила переговоры диспетчеров с самолётом. Один из них даже упал. Про трагедию ташкентского «Пахтакора» слышал?
Разумеется, слышал. Самолёт, перевозивший узбекских футболистов, столкнулся в небе где-то над Днепродзержинском с чердачинским ТУ-134, летевшим в Кишинёв и, как тогда рассказывали, почти полностью заполненным родственниками, летевшими на молдавскую свадьбу. Ужас парализовал весь город чуть ли не на пару недель. Подробности, предзнаменования и символические детали, одна другой чудовищней, смаковали потом долгие годы. Чердачинск жил чужой бедой, питался ею, отказываясь отпустить, несмотря на то что власти замалчивали инцидент, и, кроме официальных некрологов в «Вечерке», никаких информационных следов эта катастрофа не оставила.
Похороны растянулись на полгорода, горя вокруг было столько, что, казалось, небеса не выдержат всеобщей муки, рухнут вслед за самолётом на асфальт Комсомольского проспекта, по которому, перекрытому милицией, несли закрытые гробы с останками.
Между тем мысль Семыкина шла дальше. Самоигральный, он не собирался останавливаться на факультативном сюжете, хотел весь рассказ про антенну скорей исчерпать.
– Как нашли, говоришь?
Андрей всё время уточнял, хотя Вася ничего не говорил, молчал, вспоминая бесконечную, самую длинную похоронную процессию, видимую им в жизни. Навсегда впечаталась.
Пушкарёва за руку его тогда на Комсомольский проспект привела. Ей так не терпелось оказаться внутри этой скорбной стихии, похожей на море, озвученной всхлипами и геликонами, что она, подобно дворняжке, трусилась, боясь опоздать.
Подгоняла его, покуда бежали с провинциальной Куйбышева, струящейся по отшибу Северо-Запада к магистральному Комсомольскому проспекту, с перекрытым движением и забитому людьми в чёрном. Все они, в основном молча, сжав зубы (такая в них всех читалась решительность), шли «по проезжей части» в сторону кладбища Градского прииска. Шли и шли, точно вырубленные в граните или сошедшие с агитационных плакатов, обобщающих черты лиц до иероглифов.
Из двух демонстраций, первомайской и ноябрьской, Вася больше любил весеннюю, похожую на нечаянный праздник. Когда уже тепло и весело, лето не за горами и все наряжены по последним модам, в руках – бумажные цветы, а кумачовые полотна (полотнища) с лозунгами, призывами и цитатами из классиков марксизма-ленинизма служат словно бы завершающим цветовым решением, обрамляющим радужную, разнобойную толпу в единое целое.
Осенняя демонстрация имеет совсем другой характер, соотносясь с Первомаем примерно так же, как водка – с красным полусухим. Накануне почти обязательно бывали заморозки, выпадал снег, все надевали шубы и обязательно разогревались. Васе нравился выхлоп из единого рта этой многотысячной толпы, подымавшийся над головами и превращавшийся в воздушную пуповину, напрямую связывающую чердачинцев с низким шершавым небом.
Васе нравилось тягостное ожидание в закулисной части демонстраций, когда колонны ещё только формировались и все сходились брататься, а потом медленно двигались по центральным улицам в сторону площади Революции.
Толпы втекали туда, в центр торнадо, с разных сторон, и Васе нравилось попадать в турбулентность возле трибун со стороны вокзала. Там, на одном из балконов проспекта Ленина, в одном из домов уже возле самой площади, недалеко от «Детского мира», жила местная достопримечательность, вспоминали о которой лишь два раза в год, – обезноженный, седовласый ветеран с грудью, завешанной орденскими планками, приветствовал колонны трудящихся, проходящих на площадь, точно генералиссимус или генсек.
Особенно старик (журналисты «Вечёрки» написали о нём проникновенный очерк) казался уместным именно на Первомай, плавно переходивший в праздник Победы. Обычно, увидев седого пенсионера, люди вспоминали о его существовании и ликовали как дети. Колонны взрывались особенной радостью, именно в шуме и шумом сливаясь во что-то единое и, казалось, уже неделимое. Но однажды балкон остался пустым – в мае, а затем и в ноябре. Ветерана не стало. Поразительно, что толпа сохранила память о нём и в демонстрации последующих лет каждый раз, проходя пунктум у «Детского мира», словно бы охала, не находя старика на привычном себе месте. Так, между прочим, продолжалось долгие годы.
