В этот раз, ради исключения, Вася взял спортивную форму с собой. Стояли холода, бежать домой не хотелось, да и не было особого смысла. Тем более что после гимнастики начиналась алгебра, а Пильнячка любила устраивать всем опоздавшим, независимо от степени успеваемости, глумливые аутодафе: хлебом не корми, дай поиздеваться над зависимыми от неё детьми. Про неё так и говорили, что старая дева, мол, замучавшаяся искать мужа, пошла в Педагогический только для того, чтобы, фашистка проклятая, иметь возможность лишний раз покуражиться над школьниками. Логика пытки мадам Пильняк выстроена безукоризненно: её будто бы совершенно не интересовали «личные качества» ученика, от которого требовалось одно – знать алгебру и геометрию. Вроде не подкопаешься, поэтому на том же самом принципе построена солдафонская уставщина: мучение новобранцев по Уставу внутренней службы, ещё один изощрённый способ немотивированного советского мучительства.
Поэтому в этот раз Вася переодевался со всеми, а после лазаний по канату, спускаясь быстрее, чем нужно, натёр ляжку. Она гадко горела и могла стать поводом для освобождения от урока («производственная травма»). Вот Вася и пошёл в раздевалку, дверь в которую всегда приоткрыта (из-за чего перед началом уроков самые ценные вещи, часы и ключи сдавались физруку), чтобы смрад не застаивался в этом простенке окончательно и бесповоротно.
Вася, неслышный и почти прозрачный из-за саднящей боли, целиком оккупировавшей сознание, хотел было проскользнуть в раздевалку, как увидел там, внутри, при тусклом свете единственной лампы, чью-то скорчившуюся на полу фигуру. На полуавтомате (действие опережает мысль) Вася застыл: в мизансцене, творимой за полуприкрытой дверью, сквозило что-то странное, даже извращённое.
Скрюченный мальчик, в котором он почти сразу узнал Андрюшу Семыкина, совсем нового ученика, вернувшегося из Сирии, где родители его строили электростанцию, из-за чего Семыкин, опоздавший к началу учебного года, так и не влился в коллектив, но существовал наособицу, гордый в своём исключении. Однажды он рассказал кому-то, что у него есть маленький магнитофон, помещающийся в кармане пальто, но его засмеяли: никто не поверил.
Андрюша вёл себя странно. Он не шарил по сумкам или по брюкам, сидел на полу среди грязной обуви и украдкой нюхал её. Подносил к лицу чьи-то небрежно брошенные сапоги и надевал их себе на нос, шумно втягивая воздух внутрь. Затем отставлял чужие ботинки, методично приступая к следующим. Вася не понимал, зачем Андрей это делает, но движения одноклассника, их импульсивность, смешиваемая с осторожностью охотника на охоте, выдавали во всём этом
Не выдержав напряжения, все возрастающего по дуге между подглядывающим Васей, замершим в полушаге, и Андреем, сидевшим спиной к проёму, дверь скрипнула. Семыкин выронил очередной фетиш и резко обернулся на свет.
– А, это ты, – почему-то сказал Семыкин почти разочарованно, точно чаял увидеть кого-то другого.
Хотя, конечно же, странно, что он вообще хотел хоть кого-то увидеть в этот странный для себя момент. Вася молча пожал плечами. Он не знал, что ответить, ситуация казалась крайне нелепой.
– А зачем?
Спросил максимально бесцветно. Отреагировав вроде на реплику, а не на увиденное. Хотя, если быть точным, следовало бы спросить, мол, а ты кого хотел, вообще-то, увидеть. Впрочем, ученики средних классов не слишком привередливы в словоупотреблении и даже приблизительных фраз хватает, чтоб тебя поняли. Главное, не молчать, реагировать хоть как-то, чтобы заполнить паузу и пропасть, разверзшуюся на глазах.
Ну и, видимо, чтобы закрыть гештальт. Но гештальт никак не закрывался. Из него дуло. Веяло несвежим холодом. Непонятность глушит нервные окончания, отвлекая даже от содранной кожи. Захватив, значит, не только сознание, живущее в чердаке головы, но и всё прочее тело.
– Не знаю.
Андрюша включил размышлительные интонации. Он совершенно не стеснялся того, что его застали врасплох. Точно ему уже не впервой. Всё в порядке вещей. И, что смущало особенно, он говорил с Васей на равных, как с заединщиком, которого стесняться не нужно – мы с тобой, мол, одной крови. Вася ещё не знал тогда, что у заговорщиков, втягивающих в каверзу сторонних людей, существует похожий приём, предлагающий относиться ко всему как к единственной данности, точно по-другому и быть не могло.
– Просто. Тянет-потянет, а вытянуть не может…
– Понятно.
Вася подхватил его логику, хотя понятней не стало: как и все советские люди тех лет, он был невинен, но и одновременно грешен. Изначально греховен. Однако после этого неопределённого «понятно» появилась возможность поставить точку и двинуться дальше. Войти внутрь раздевалки, где Семыкин, как бы нехотя, встал с мокрого, в разводах, пола и сел на скамейку.
– Завтра я тебе кое-что принесу…
