– В холодильнике я нашла не только сыр «Пошехонский», удивительной свежести, но ещё и обрубок сервелата, прикинь?
Вася прикинул. Звучало как музыка. Как песня без слов.
– Давай устроим пир на весь мир.
Вася надеялся, что она и теперь ничего
Может, она и восприняла его последующую отстранённость на свой счёт, да только Васе (похмелье плюс двойная усталость, физическая и эмоциональная), честно говоря, было не до неё. Он тихо уснул. Проснувшись, удивился новым пространственным ощущениям, явно иного, не домашнего измерения (четвёртый этаж – не первый, более светлый, точно лежишь на летней поляне и светит горячее солнце).
Хотел глаза открыть, но Маруся ему шепчет ласково, погоди, мол, не надо. И дыхание её, переходящее в слегка плавленый запах, рядом: горячее, ровное, равномерно щекой и виском впитываемое; словно всматривается в него, изучает или делает с лицом что-то. Оказалось, спички ему на ресницы складывает. Призналась, что давно хотела. Уж длинные очень. Раз, два, три, четыре, пять… погоди-погоди, не двигайся, не сморгни. Восемь-девять… одиннадцать… ничего ж себе…
Обычно сбор макулатуры объявляли в школе по вторникам. Аттракцион невиданной щедрости, растущий из глубин советской истории, в котором старшеклассники уже не принимали никакого участия. Однако Васю с детства завораживала эта куча газет и журналов, сумок, набитых бумагой, и коробок, превращённых в свои плоские проекции, и связок, перевязанных бечёвками, рваными тряпками, бинтами и даже бантами, вышедшими из употребления. Ничего с этим поделать не мог, тормозил на заднем дворе, у сарая, набитого бумагой.
Во время общедружинного сбора его ворота открывались и пионеры, похожие на муравьёв, одетых в одинаковую школьную форму, тащили отовсюду связки новостей, отработанных и надсадно пожелтелых. Кем-то из руководства назначался «начальник Чукотки», что взвешивал дары и приписывал кг тому или другому классу. Впрочем, победить в этом социалистическом соревновании было невозможно. Все это понимали и использовали сбор макулатуры как карнавал в лавке древностей или же как ещё один способ пополнить стеллажи и низкорослые шкафы румынских гарнитуров ненужными книгами.
Тем более что результаты пионерской активности месяцами не вывозились, слёживались и гнили, превращаясь в бесформенную бумажную массу, внутри которой, тем не менее, всегда отыскивалось что-нибудь привлекательное. Могло отыскаться, тем более что Васе нравились стопки старых газет, внутри которых продолжали жить одичалые новости, совершенно отбившиеся от рук, вытертые из памяти, ставшие складками чужой истории.
Вот и сегодня Вася совершенно прагматически ковырялся в бумажных залежах, отбирая экземпляры старых журналов – «Нового мира», «Октября» или «Юности», для того чтобы после, вместе с отцом, разодрать их для дальнейших переплётных работ, самодостаточных, как и любое домашнее увлечение.
Ему, разумеется, всё время мешали, отгоняли, так как учётчика инструктировали не только принимать вторсырьё и записывать, кто его приволок, но и отгонять от кучи древоточцев, посягающих на это народное достояние. Из-за чего серьезное воспитательное мероприятие превращалось в «Царя горы», игру весёлую, но опасную – так как прилететь могло и граблями по спине, и лопатой. Ваня как-то попытался наняться в учётчики и всячески лоббировал свою кандидатуру в комитете комсомола, но его в средней школе знали фанатом чтения и к вожделенному добру не допустили.
В этот раз, под кучей раскисшего шлака, он нашел вполне сухую коробку с россыпью «Роман-газет», что само по себе радовало не особо, так как всех этих «гертруд»[34], вроде Георгия Маркова или Александра Чаковского (имя им – легион), у них скопилось уже множество. Но зато за всем этим мусором таилась уникальная жемчужина – выпуск солженицынской повести «Один день Ивана Денисовича», по высочайшему недогляду пущенной в народ самым массовым тиражом из всех в СССР возможных. И фотография писателя, которого чуть позже будут не иначе как «литературным власовцем» называть.
И действительно, автор главной оттепельной книги волком смотрит с обложки «Роман-газеты». У советских людей никогда не бывает такого стального, тяжёлого взгляда, прожигающего душу. Даже на агитационных плакатах военных времён нет таких лиц.
