Что я хотел отыскать в этой рыхлой куче гуманитарного навоза? Какие тайны открыть? Что за неведомые шедевры хотелось Васе из неё извлечь, затейливым способом трансформируя на заднем дворе школьного комплекса детскую веру в чудеса и в Деда Мороза? Он и сам бы не объяснил, его просто тянуло к прохладному омуту бумаги, в которую, как он понимал, вложено немало невидимых сил. Схватив Солженицына, Вася не стал испытывать судьбу и требовать от нынешнего улова чего-то дополнительного, тут же открыл журнал и начал читать. Тем более что подловатый учётчик (специально, что ли, их выбирают из самых хамоватых?) пытался вырвать из рук драгоценную находку. Пришлось послать на три буквы, глядя прямо в глаза, при этом, подобно раскрытому резиденту, отказавшись от последующих даров макулатурного моря.
Вася нарочно выбирает долгий путь до дома, не глядя по сторонам, идёт и читает об одном обыденном дне Ивана Денисовича Шухова, рядового советского заключённого на восьмом году отсидки с номером Щ-854 на фуфайке. Потом долго сидит у родного, ставшего родным, подъезда[35], словно бы всё глубже и глубже опускаясь под землю. Где холодно и темно. Зябко. Где сыро и страшно. Совсем-совсем неуютно.
Про Солженицына Вася постоянно слышит по вражеским голосам. На «Голосе Америки» без конца читают «Ленина в Цюрихе», очередной том эпопеи «Красное колесо» (автор сам и читает). Вася пытался следить за сюжетом, да не вышло: история, как и война, совсем не его тема, непонятно зачем это нужно – интересоваться, как делалась революция и Ленин бродил по Цюриху, агитируя рабочих за светлое будущее, которому, как все теперь уже знают, не суждено сбыться.
Люди, однажды нарушившие некую, очевидную, точно состоящую из воздуха конвенцию, исчезают без какого бы то ни было следа. Раньше репрессированных комиссаров и генералов вытирали на фотоснимках в учебниках и газетах, а во времена развитого социализма, облив на прощание густыми помоями, таких нарушителей навсегда вытирали из общественной памяти. На Васиной памяти так случилось с фигуристами Белоусовой и Протопоповым, которых «Литературная газета» обвинила в жлобстве[36], так было с Юрием Любимовым и с Андреем Тарковским. В одном из первых номеров «Аргументов и фактов», лежавших на кафедре главной школьной контрпропагандистки Майсковой, он прочитал путаные, полные горечи слова великого актёра Михаила Ульянова, которому почему-то доверили рассказать об очередных отщепенцах, оставшихся на Западе.
Вася не задаёт взрослым лишних вопросов, понимает, что это не принято. У мамы от таких вопросов, содержащих хотя бы толику чужеродного свинца, всегда лицо становится не то скучным, не то скучающим. «Голоса Америки» Васе вполне достаточно. Хотя ему пока ещё не все понятно. Особенно про Тарковского. Про Любимова более понятно – он уехал из-за того, что на Таганке антисоветский Высоцкий играл, а такого шила в мешке точно не утаишь.
Вася спрашивает у мамы про фильм «Зеркало», который в Чердачинске показывали лишь в одном кинотеатре «Знамя». Билетов на сеансы в уютный модерновый особнячок на улице Кирова достать было невозможно, тем не менее родители ходили на «Зеркало» несколько раз, «как на работу», уточнила мама. Несколько летних вечеров подряд, вместо прогулки по липовым аллеям родного околотка. Хотели что-то в этом кино понять, точно оно могло рассказать что-то более важное, чем любой другой фильм, пытались разобраться в наплывающих друг на друга фрагментах, но так и не смогли. Мама говорила об этом факте без малейшего сожаления – на свете, мол, есть и такие материи, что неподвластны нашим мудрецам.
Кстати, Вася именно из-за Тарковского подружился со школьной библиотекаршей Надеждой Петровной, дамой жгучего темперамента, собравшей в своём закутке нечто вроде клуба. Ни в «сифу», ни в «летающую аэровафлю» тут никогда не играли, зато обсуждали пластинки «Пинк Флойда» и роман Стивена Кинга из трёх последних номеров «Иностранки», за которыми установилась очередь. Приближённые ласково (причём не только за глаза, но почти официально) и уважительно величают библиотекаря Петровной.
Несколько лет Вася сидел среди подшивок газет и журналов, в стороне, ненавязчиво (то есть «через раз», когда предлагалось) угощался фруктами из старинной вазы, украшавшей полированный стол, пока Петровна, не особенно выделявшая его из общего потока посетителей, дискутировала[37] с тщательно отобранными старшаками. А после, и сам повзрослев, став старшеклассником, вошёл в этот статус, переместившись с периферии в центр дискуссий. Он понимал, что Петровна принимает далеко не всех и его сидение на отшибе молчаливо одобрено, ведь некоторых учеников Надежда Петровна не переносила и создавала такие условия (безжалостно высмеивала), чтобы они исчезали из библиотеки навсегда.
