Таить свои мотивы Вася умел с детства. Хитрить тоже. Манипулировать учился вместе с Леной и с Марусей, отрабатывая стратегические новинки друг на друге. На книжной полке, посвящённой «видам искусства», он перешерстил все книги, относящиеся к киноразделу, нашёл там старый альманах 60-х годов с упоминанием Тарковского (да с парой кадров из «Андрея Рублёва») и с чувством глубокого изумления преподнёс Петровне под ясны очи: о, сколько, мол, открытий чудных готовит просвещенья дух и фонды учебных изданий, чем библиотекаршу сильно смутил: недоглядела и не списала, «согласно инструкции», опальную литературу.
Но ещё больше смутилась Петровна, когда Вася намертво вцепился в неё после одной полуслучайной фразы про то, как смотрела «Сталкера» и навсегда запомнила его странность. Она-то брякнула и забыла, да малец не забыл. Несколько дней подряд, с перемены на перемену, Вася надоедал Петровне, ходил за ней, подобно Прусту, охотящемуся за герцогиней Германтской, ради которой он, только чтобы попасться на глаза защитного цвета, затевал многочасовые прогулки при любой погоде.
Вася прекрасно понимал, что никогда не увидит таинственного «Сталкера»: он, снятый перед самым отъездом Тарковского в Италию, по обычной советской логике, считается теперь у коммунистов самым опасным. Теперь, когда режиссёр остался за границей, во всех его фильмах пятнами пожухлой амальгамы на лицевой стороне зеркала проступила незамутнённая крамола. Раньше она подразумевалась, а ныне стала такой же очевидной, как злое мещанство Белоусовой и Протопопова, частнособственнические черты которых терпели, пока они приносили стране золотые медали.
Петровна отнекивалась, избегала «прямого высказывания», впрочем, в библиотечной круговерти ей действительно порой и присесть некогда: ученики идут за учебниками и справочниками для рефератов, учителя заглядывают перемолвиться словечком[39] или просто передохнуть в относительной тишине и уюте[40], среди фикусов и кактусов, подшивок модных журналов типа «Ровесника», «Смены» и «Студенческого меридиана» (революционно открытый «Огонёк» школа начала выписывать позже) и разных прочих газет, разложенных на столах.
Вася так часто пропадал здесь, почти обязательно каждую перемену, постоянно опаздывая на очередной урок (однажды он заметил в коридоре возле кабинета химии Андрея Козырева, с тоской, как ему показалось, смотревшего на двери библиотеки, не решающегося к ней даже приблизиться), что в классе он безальтернативно и прочно ассоциировался с библиотекой и библиотекаршей.
Даже обязательную летнюю отработку он проходил не во фрезеровочном цеху, как все остальные парни, но среди книг. И когда кто-нибудь из учителей спрашивал, где его найти, долговязый Генка Живтяк (последние годы он занимался в секции плавания на байдарках и каноэ) или же Тёма Смолин, с каждым годом всё сильнее напоминавший старика-лесовика, которому есть до всего дело, махали рукой с безнадёжным, потерянным видом.
– Мы его потеряли. Давно и безнадёжно. Он не здесь и не с нами. Надежда Петровна его околдовала. Мёдом у неё намазано, что ли.
О том, что у Васи на мёд аллергия, выражая коллективное неосознанное, они, конечно, не помнили. А тот продолжал приставать с расспросами, пока не попал на Тецкого, Корецкого, Никонова и Незнамова, которым Петровна уже не могла отказать. Манипуляция вышла нечаянной, но крайне наглядной.
Нехотя Петровна начала пересказывать сюжет про Писателя и Профессора, которых Кайдановский ведёт внутрь зоны. Вспомнила про дребезжащую дрезину. Про кусты, неожиданно вскипающие под напором незримого ветра. Так детям рассказывают сказки, глядя куда-то в сторону.
– И вот камера плавно движется над ручьём, на дне которого видны стволы ржавого оружия, полустертые монеты и иконные лики. Какие-то пружинки, заросшие тиной и водорослями, проржавелые болты и гайки, стоматологические инструменты… А потом все персонажи (их трое) попадают в живописные руины, в центре которых звонит неприкаянный телефон, пока с потолка, по стенам, то ли льются, то ли струятся потоки холодной воды, олицетворяющей безжалостное время. А вдали, по холмам, заросшим осокой, бегает слепой, одичалый чёрный пёс. Впалые бока его облеплены репьями.
Тарковской умрёт через год после того, как Вася окончит школу. Сквозь вой глушилки он будет слушать репортаж парижского RFI с похорон из собора Александра Невского и игру Ростроповича на виолончели, поставленной у его паперти. Вася запишет эту новость своим плеером Sony, так как пальчиковые батарейки какое-то время уже продаются во всех киосках Союзпечати; вскоре фильмы Тарковского один за другим пойдут по советскому телевидению. Затаив дыхание, Вася впервые посмотрит «Зеркало» и даже «Сталкера». Первое разочарует его своей простотой, второй – неоправданными ожиданиями: из пересказа Петровны Вася намечтал грандиозную, духовидческую фреску, видимо невозможную в реальности социалистического кинопроизводства.
