Потом, много позже, Тира, жена Романа Владимировича, в конспирации, более подходившей «пламенным революционерам» (поначалу, пока не понадобилась помощь, даже Васины родители были не в курсе), вернулась в родные пенаты, распродавать совместное имущество – квартиру, гаражи, обстановку, утварь. Но была ли эта история, переживавшаяся мамой и папой весьма болезненно (с покойным мучеником Ильей они встречались на праздничных застольях, хороший был парень, добрый, отзывчивый, душевный), типовой?
Иногда кто-то из знакомых обращался к родителям за деньгами, так как «поставили на счётчик», но про пытки утюгом Вася слышал только из телевизора, где недавно появились криминальные сводки, бессмысленные (какой прок с новостей, если ими нельзя воспользоваться?), но беспощадные.
В переделки всегда попадали чужие люди, глухие, неловкие и, по всей видимости, глуповатые, раз уж они покупались на «способы лёгкой наживы» и велись на все эти финансовые пирамиды да тупые, одноходовые разводки с заранее очевидным исходом.
Есть близкий и тёплый круг, автоматически наделяемый сознанием, адекватным твоему собственному, ну а чужие – это, видимо, и есть те непроницаемые «члены общества», кого невозможно понять или же пожалеть, но только принять к сведению. Примерно как сообщение о землетрясении в Гане или о гражданской войне в Чаде.
То, что медленное расслоение единого советского монолита («блока партийных и беспартийных») происходило на глазах, казалось Васе естественным и логическим продолжением взросления. Так уж сложились у людей его поколения личные обстоятельства, что моменты мужания шли синхронно становлению новой страны, внезапно оказавшейся в непонятном и совершенно непросчитываемом (какие уж теперь пятилетние планы?) месте.
Страшно, однако, не было. Было весело и интересно. Вселенная бесконечно расширялась, вместе с внутренними (телесными, интеллектуальными) и, куй железо, пока Горбачёв, внешними возможностями. Она дышала полной грудью, как мгновенно проходящая молодость. Рост её, естественный и органичный, требующий необратимых перемен к лучшему, менял химсостав не только воздуха, но также земли и воды, не говоря уже о людях, ходивших по привычным улицам, но уже обновлённым умозрительным светом общественной правды. Именно тогда все эти люди точно одной цепью оказались связанными логикой эволюционных изменений, ставших для новой России единственно возможной погодой и пятым временем года.
Это же как снегопад или дождь – единственное (особенно в отсутствие метро и «Макдоналдса»), что может объединить всей людей, обычно устремлённых в противоположных направлениях и таких разных, что невозможно написать их многосоставный, похожий на мозаику, коллективный портрет, даже в одном миллионном городе.
Не слухи, не вирусные эпидемии и даже не программа «Время», к которой теперь присоединились ещё и «Вести» на второй кнопке, но тревожные туманы, густые закаты, заводские выбросы или порывистый ветер (Чердачинск славится тяжёлым, несговорчивым, едва ли не каторжным климатом, презирающим полутона) пасут чердачинские народы – то, что связано с постоянной работой неба, спотыкающегося о холмистый ландшафт, разрезанный рекой в центре города, заросшего тополиными и липовыми аллеями, окончательно отбившимися от рук.
Васе нравилось подхватывать эти всеобщие волны свободы, накрывавшие его с головой и подталкивавшие его, вместе с Марусей и всеми остальными, куда-то вперед, в натуральное светлое будущее. Однако не всех радовали перемены, кто-то, напротив, фиксировался на признаках распада привычного мира, на миазмах разложения того, что казалось незыблемым буквально позавчера.
Напившись, Пушкарёва превращалась в ворчливую старушонку, стать которой в реальности ей не доведётся. Политику она не поощряла, новостями не интересовалась, жила в автономном мире, но, как хозяйка поминок, вынуждена была вмешаться в ход разговора, казавшегося ей скучным, ненужным каким-то.
Никто ведь тогда не знал, что политизированность, пережитком рабского сознания, убегающего от индивидуализма и индивидуальных переживаний любыми способами, будет лишь возрастать, повязав чувством единой беды всё российское общество. Общие, одни на всех, темы – ещё один подвид совка: он позволяет думать «с чужого голоса» о чём угодно, но не о себе. Пушкарёва, однако, встряла совсем по иной причине – нужно же закруглять гостей, способных до утра молоть языками и лить воду, тем более что пить больше нечего.
– Вот и у меня ощущение, что все мы выросли будто бы на погосте…
– О, совсем как сёстры Бронте…
– А у меня ощущение, что мы выросли в концентрационном лагере, максимум – на свободном поселении, под присмотром охранника на вышке в компании с Верным Русланом.
– Одно, кстати, не отрицает другого, и на свободном поселении могут располагаться кладбищенские участки.
– И то верно.
Выговорившись, все выпили в последний раз. Не чокаясь.
