Это совсем уже по-солженицынски удивилась Соркина, внезапно выдавшая недюжинную начитанность. Тогда и Тургояк взялась умничать:
– Тут вот какая штука интересная: каждый день слышишь по телевизору и по радио, что живём в ужасные, лихие годы, когда всё трещит по швам и на улицу невозможно выйти – криминал рвётся во власть. Однако же если смотреть, опять же, по своей жизни и по жизни моих родителей, да и по вашей, ребята, тоже, как-то особого сдвига я не наблюдаю.
– Ну, а гласность и журнал «Огонёк», Сталин – мудак, а Берия – вышел из доверия, вот это всё горизонты тебе не раздвигает?
– Это всё есть, и, разумеется, увлекательно читать про «тайны истории» (хотя «Санта-Барбара» и «Просто Мария» гораздо интереснее), однако какое отношение всё это имеет к моей жизни?
– Самое прямое.
– Ну, не знаю, говорю же, что не чувствую ничего выдающегося, как если завтра война. Жизнь идёт, трамваи ходят, дети рождаются, я – люблю так, что скулы сводит.
И исподтишка, точно гранату, Тургояк бросила на Васю быстрый, влажный взгляд. Так как Вася считал себя главным интеллектуалом табунка, в голосе его постоянно проступали снисходительные нотки. Он, конечно, выпил, а ещё важным было отделаться от удушающего марша Шопена, вновь, каким-то необъяснимым образом, соткавшегося из запаха поношенных книжных корешков, многолетней бумажной пыли, помноженных на взнузданное опьянение, лишающее эмоции привычных и чётких очертаний. Оттого-то Васенька и затоковал, наклоняя голову набок, будто бы от усталости.
– Просто сначала появляется свобода слова, а потом – туалетная бумага и даже колбаса.
Неожиданно, совсем уже по-демократически, его перебила Бендер, тряся кудряшками:
– Ну, и наоборот: сначала сворачивается гласность, пропадают свободы и конкуренция, из-за чего начинает исчезать еда, а затем уже и всё остальное. Джинсы, ребсики, вы вспомните, как мы молились на левайсы и с какими трудами и сложностями пытались их доставать.
Тут она истерически засмеялась, хотя ничего особенно смешного в воспоминаниях о дефиците не было.
– «Ветер перемен» не касается нас оттого, что у нас просто нет денег и мы живём своей повседневной жизнью, не лезем в бизнес или наверх. О нас и нашем существовании, слава богу, не знает никто, но я не пожелаю никому из здесь присутствующих перейти дорогу важному человеку со связями, ну, или разбогатеть выше привычного…
Тут у Васи был заготовлен пример про Романа Владимировича, папиного начальника, ставшего учредителем «Медмеда», жирного медицинского фонда, связанного с поставками оборудования. Когда фонд презентовали горожанам в Театре оперы и балета, родители ходили на банкет и мама поочередно пересказывала Минне Ивановне Кромм, Крохалёвой и Заварухиной про ящики с бананами и шампанским, которые стояли на входе – потому что столы ломились от закусок и выпивки, закупленных в промышленных масштабах с невиданной прежде купеческой удалью.
Гости презентации могли набирать с собой всё, что хотели и даже больше – дары из-за этого не переводились, но лишь прибывали и прибывали, что казалось тогда таким непривычным для собрания городской элиты и уважающих себя людей, пришедших в строгих костюмах и с жёнами в вечерних туалетах. Слушая маму, Вася отметил внутри нарождавшейся нуворишской эстетики это бессмысленное целеполагание, исчерпывающееся знаками и намерениями, дальше которых (презентацию провели и всех победили) дело обычно не шло. Зато теперь, с маминых слов, он понимал, как должно выглядеть богатство – ну да, как фойе оперного театра, куда его дошколёнком водили на «Щелкунчика», заставленного коробками с элитной гуманитарной помощью.
Роман Владимирович тогда крайне плотно вошёл в дела «Медмеда» (и все восхищались внезапно открывшейся в нём, коммунисте со стажем, деловой хваткой), затеяв капитальный ремонт больницы и перестройку корпусов с самыми, видимо, недоукомплектованными отделениями, что уже очень скоро вышло ему боком.
Убили Илью, родного брата Романа Владимировича: ночью бандиты залезли к тому в квартиру и долго пытали. Главврач, узнав о смерти Ильи, бросил всё, что было, и в тот же день улетел из Чердачинска в Москву, где затеряться казалось проще, а уже оттуда (прямых рейсов с Тель-Авивом тогда ещё не ввели) в Израиль. Истории неизвестно, просил ли он убежища или получил гражданство ещё в советской столице, потому что больше в СССР Роман Владимирович не возвращался, а когда от него начали приходить письма, ситуация в стране кардинально изменилась. Впрочем, и Советского Союза-то уже пару лет как не стало. Точно таким же, непонятным со стороны, способом исчезла, точно растворившись в бесконечности, его семья. И если это не бегство человека, единолично знавшего страшную, специально предназначавшуюся ему тайну, то что тогда?
