Когда я решила уже рухнуть на пепельную землю и медленно угаснуть от усталости и голода, что-то стало меняться. Запахи стали другими: более резкими и в то же время знакомыми. Не сказать, чтоб приятными: повеяло йодом, а потом нашатырем и чем-то гниющим. Посветлело, и лес внезапно закончился. Я оказалась на открытом пространстве — скале или плато. Подойдя к краю обрыва, невольно охнула: усталость и голод перебило более сильной эмоцией — страхом.
Внизу было нечто вроде огромной каменной чаши, в которой бурлила темно-бурая масса. От нее поднимался жар и запахи, ставшие оглушительными. Пахло то химией, то органикой, и на редкость отвратительно. Вздувались и опадали гигантские пузыри, кроваво-алые и гнойно-желтые всполохи проносились по поверхности, выбрасывались мощные гейзеры, как в грязевом вулкане. Зрелище завораживало и отталкивало, навевало ассоциации и с христианской геенной огненной, и с мясной похлебкой великанов. Хотелось умчаться прочь, но куда? В ту же розовую чащу, чтобы окончательно в ней заблудиться?..
Я уселась, свесив гудящие ноги вниз. Чтобы не задохнуться, соорудила маску, оторвав край рубашки и прикрыв ею рот и нос. Но от атаки мерзких ароматов это помогло мало.
Сидела. Ждала. Чего именно? Наверное, милосердия брата — в виде протянутой с небес руки или чего-то вроде. И дождалась…
Из вязкой горячей субстанции стала вытягиваться Она. Не знаю отчего, но с первых же мгновений я не сомневалась, что это существо женского пола. Сперва выплыла голая голова, затем покатые плечи. Как завороженная фильмом ужасов, я следила за вздыманием тела, состоявшего из упругих багровых струй, желто-алых всполохов и слизистых темных провалов.
Вот уже липкое безволосое темя закачалось в трех метрах под моими ступнями… Очнувшись, я быстро отползла на четвереньках назад, под ствол первого дерева. Попыталась вскочить на ноги, но их парализовал ужас.
Спустя полминуты голова появилась над краем обрыва. Глаза были лишены зрачков и все время менялись, стекая по лицу и туловищу вместе с носом и губами, словно часы на картине Дали, и вырастая заново. То напоминали два жерла разбуженного вулкана, то мутные бельма, сочащиеся гноем. Я приказала себе не смотреть в них, чтобы не быть загипнотизированной, как кролик.
Туловище медленно тянулось из бездны, колеблясь и дергаясь, напоминая живое тело с содранной кожей. Когда безобразное текучее лицо закачалось на высоте двухэтажного дома, Она распахнула рот и провыла, низко и мелодично: "Милая девочка…"
Макушку защекотали вздыбившиеся волосы. Паралич разом кончился, я вскочила на ноги и понеслась вглубь так обрыдшей мне гигантской травы. Земля тряслась под ступнями, рубашка на спине вымокла от пота и прилипла к лопаткам. Не помню, сколько я неслась сломя голову, подвывая от ужаса, пока все не закончилось — так же резко, как началось.
Секунду назад я была в розовых зарослях, и вот уже трясусь в объятиях Як-ки, в родной комнате.
— Ты дольше всех! — В её голосе пульсировала тревога. — Порядок?..
— Нормально. Только посижу немного, ладно? — Не хотелось изливать ярость на первого подвернувшегося человека, к тому же ни в чем не повинного. Следует отдышаться и направить гнев на виновника кошмара. — А где остальные?
— Не знаю, — она растерянно пожала плечами. — Все где-то в доме. Никто ничего не говорит. Где были. Что видели. Все грустные.
— А что видела ты?
— Я спала. Сначала погуляла, но было нехорошо. Решила спать. А затем снова здесь. Вот.
— Ты там уснула? Счастливая…
Рина я обнаружила в бывшем кабинете отца. Он сидел на подоконнике, по-птичьи сгорбившись, и теребил в пальцах сорванную фиалку.
— Знал бы ты, как это страшно!
— Да? — равнодушно отозвался он. — Заметно. Надеюсь, ты догадалась, что это был твой и только твой кошмар. Никто иной за него не отвечает.
— Вот как? "Никто" — это, главным образом, ты?
Брат не ответил.
— А как выглядел выход оттуда?
— Понятия не имею. Я же там не был.
— А если б я не наткнулась на него случайно?
— Осталась там. Скучно бы не было: запас кошмаров в этом месте обширен.
— Спасибо!
— Не за что.
Он послал измученную фиалку щелчком в угол.
Помолчав и немного придушив возмущение, я поинтересовалась:
— А что видели остальные?
Рин пожал плечами.
— Почему бы тебе не спросить у них? Мне это неинтересно.
— Послушай, в тебе есть хоть что-то человеческое? Хоть самая малая капелька?..
— А разве я претендовал когда-нибудь на это "почетное" звание — че-ло-век?
На это возразить было нечего.
Назавтра и послезавтра в доме было тихо — каждый выбрал себе одну из комнат, где уединился, не пересекаясь с остальными. Я обосновалась в папином кабинете: заполнявшая его зелень вытягивала из души стресс, как подорожник — воспаление с кожи. Временами ко мне заглядывала Як-ки, чтобы поинтересоваться самочувствием. Больше никто не тревожил.
На третий день, отдышавшись и оклемавшись, все выползли из своих норок, и прежняя жизнь восстановилась.
