"Страшно". Хорохориться и кидать понты в данной ситуации было бессмысленно. "Страшно подчиниться чужой воле, потерять собственную индивидуальность? Или вдребезги разбить представление о самом себе?" Усмешка стала язвительнее и тоньше. "Страшно не найти нужного языка с такой, как ты. А потом грызть локти в бессильной досаде, что упустил небывалый случай".
Она рассмеялась. Покачала ступней, вызвав гроздь хризолитовых брызг. Прозвенела ожерельем из старых монет на смуглой шее. "Знаешь, кто ты?"
Я не ответил, посчитав вопрос риторическим. "Ты подросток. Отовсюду углы торчат, куда ни ткни — локоть или коленка. Мальчишка, возомнивший себя могучим творцом, демиургом. Не рано ли?" Я пожал плечами, стараясь держать невозмутимую мину. "Даже если и так — разве этот мир творился не такими же неопытными подростками? Вот и вышло местами неумело и кособоко, а местами — классно. Для творчества нужно дерзание, нужно быть крези, а эти качества проходят с возрастом. Мудрые старцы не творят, а лишь занудно учат, тряся бородами и шамкая беззубыми деснами".
"А вот и не так. Творить набело — а не эскизно, можно, лишь повзрослев. Иначе вы бы наворотили такого! Не видишь разницы между беззубым старцем и зрелым мужчиной, опытным мастером?" "Ты, видимо, такая взрослая тетенька, опытная мастерица? Потому и выбрала назидательный тон? Предупреждаю: даже в сопливом детстве терпеть не мог, когда со мной говорили свысока. Об этом знали и гувернеры, и учителя, и родители. Чревато!.."
Она вновь рассмеялась — искренне и заливисто. "Какой забавный! Ершистый, огрызается… Ты чуть не ошпарил меня самолюбивой злостью. В смеси со страхом. Вот уж поистине красная, импульсивная ворона!"
Я и вправду разозлился — ты же знаешь, как меня задевает снисходительный тон. Но посчитал, что сумел спрятать злость и обиду за иронией. Оказывается, не сумел. "Ворона давно не красная. Она радужная. Порой напоминает жар-птицу — когда меня искрит от вдохновения. Может быть белой или даже прозрачной, как воздух. А может — зеленой, голубой, лиловой. На выбор!"
"И давно она была прозрачной?"
"Месяц назад. Я обитал тогда на вершине пятитысячника, к северо-западу отсюда. В горах всегда становишься прозрачным. Эго умирает…" Она бросила на меня внимательный взгляд, пригасив улыбку, и я продолжил: "Охватывает свобода, та самая — совершенная и невесомая, когда уже не хочется никого удивлять, эпатировать или ударять. Когда нетрудно следовать фразе "подставь правую щеку" — и не так, как поступают считающие себя христианами: сжав зубы, пересиливая свою натуру и в глубине души желая обидчику "раскаленных углей на голову", как выразился апостол Павел…" Я говорил и говорил — меня понесло. Она слушала, опустив лицо, прикрыв глаза длинными и жесткими, как у всех индианок, ресницами. Ни зрачков, ни губ я не видел и потому мог льстить себе, что она серьезна, что насмешливая улыбка растаяла."…Без насилия над собой, без ответной злобы. Чужая агрессия проходит насквозь — как в одной песенке: "дождь проходит сквозь меня", "свет проходит сквозь меня" — и, не встречая сопротивления, сходит на нет, утекает в песок. Там, на вершине, собственные резкие и страстные поступки кажутся глупыми детскими выходками…"
"Вроде сожжения дома?" "Да. Его сжигал глупый и самовлюбленный подросток. Запалила своим пером огненно-красная уязвленная ворона". "А на вершине пятитысячника восседал мудрец в белоснежных одеждах. Парила чистая до прозрачности птица. Но отчего тогда прозрачная птица снова обрела яркое оперение и резкий голос, спустившись с высот сюда, на эти развалины?" Она подняла глаза: вместо сочувственного понимания, что я ждал — та же насмешка!..
"Странно, что ты спрашиваешь! Оттого, что без эго невозможно творить. Я никогда не хотел стать святым или просветленным. Но творил и выдумывал — сколько себя помню". "Имела счастье видеть твои творения: слонов в ярких разводах, от которых шарахаются их жены и дети, клыкастых птиц, чьи огромные зубы мешают им ловить насекомых, кувыркающихся в воздухе мартышек. Ты знаешь, что через три-пять дней слоны линяли, мартышки теряли крылья, а попугаи с облегчением переставали клацать зубами?" "Да. Именно поэтому я позволял себе шалить, не просчитывая последствия".
"А сколько жили твои дожки или лесная нечисть — как только ты переставал о них вспоминать?" "Не знаю. Но думаю, дольше, чем держались крылья у обезьян и зубы у попугаев. Ведь в их сотворение я вложил не в пример больше".
"А что сталось с героями твоих картин, после того как огонь пожрал полотна?"
Ее вопросы врезались в меня, и каждый следующий — чувствительнее и больнее. И каждый ответ давался всё с большим трудом.
