У некоторых к этой обычной житейской зависти примешивалось раздражение. Он это хорошо чувствовал и вёл себя достаточно деликатно, но свою манерность побороть не мог – маска пристала и заменила настоящее лицо возможно действительно хорошего, тонко чувствующего и легкоранимого человека. Возможно…
Погиб Максим глупо, чисто по-краснодарски. Ох уж эта самодостаточная южная провинция, мнящая себя если не вторым Парижем, так на худой конец второй Одессой! Люди здесь родятся и умирают легко, как бы между делом, после кружки пива или бокала полусладкого вина, вдохнув лёгкий запах сирени, или ртутно-тяжёлый аромат магнолий, или кисло-горький дым сжигаемых листьев, назначив на завтра дела, которые можно и нужно было сделать сегодня и даже вчера, но – южная, южная провинция! Никто никуда не спешит, все уверены, что будут жить вечно – ведь иначе и быть не может, правда? – и умирают, сами того не замечая. Так и Макс едва ли сам заметил свою смерть.
Он зашёл после лекций в кафе «Союзпечать» на улице Шаумяна, поужинал, выпил кружку пива и собрался было уходить, как тут подошли к нему два блатнюка с Сенного рынка, накачивавшихся водкой за соседним столиком, и сказали, что им его кожаный плащ понравился, так не уступит ли он его «за спасибо» хорошим людям? Макс ответил так, как следует отвечать в подобных случаях. Блатнюки предложили ему «выйти». Вышли. Пырнули ножом в живот (другая версия – по горлу). Макс, зажимая рану, побрёл в сторону Первой городской больницы, что находится совсем рядом, в одном квартале. Не дошёл. Блатнюки вернулись в кафе допивать водку. Там их через полчаса и повязали. Позже я спрашивал у своего знакомого, успевшего во времена безбашенной молодости получить специфический опыт:
– Что за вздор? Зарезали человека и спокойно вернулись дальше пьянствовать?!
– Тут понятно всё. Думали: слегка порежут, кровянку пустят, попугают фраера. Не рассчитали просто…
После похорон родители Максима устроили поминки. Кроме родственников, друзей, университетских товарищей-преподавателей и студентов на дармовую выпивку, как водится, набежало много всякой швали. Одни с Максом пили, с другими он пил.
Получилось похабство. Безответно влюблённые в покойного первокурсницы, ставшие уже старшекурсницами, и окололитературные девочки, мало закусывая, вслух признавались в своих чувствах, едва не передравшись между собой; громко провозглашали Максима гением мирового масштаба, наперебой читали его стихи, роняя слезы в салаты. Марина М., дамочка лет сорока,
Мой старый друг Владимир Ф., помогавший родителям Максима в устройстве поминок, рассказывал:
– Там было нечто!.. Особенно когда эта потасканная шалава устроила стриптиз среди тарелок… Родители Макса в ужасе меня спрашивают: Вова, что происходит?! А я и не знаю, что им ответить…
С дамочки, впрочем, взятки были гладки. Она была «поэтесса», называла себя «руководителем неформального литературного объединения». Собиралось это объединение по средам в замызганной «хрущобе» на задворках кирпичного завода – надо думать, в пику всем другим, «формальным» объединениям. Пять-шесть разновозрастных оболтусов обоих полов приносили с собой несколько литров дешёвого вина или водки, распивали их и читали стихи «под раннего Маяковского» (других образцов для подражания не нашлось):
Или:
После чтения стихов обсуждали проблемы мировой поэзии и своё место в ней.
Иногда соседи вызывали милицию, но дежурный наряд приезжать не спешил – из чувства брезгливости и полного отсутствия материальной заинтересованности.
