У него слезы на глазахъ; черный рабочій хотѣлъ драться, а этотъ юный казачій сынъ готовъ заплакать отъ злости.
Но на мой взглядъ его слезы еще страшнѣе кулаковъ. Слезы ярости, жгучія, кровавыя слезы… Прошлымъ лѣтомъ на одномъ крестьянскомъ сходбищѣ въ «Безпокойной губерніи» я слышалъ такія же слезы въ голосѣ молодого крестьянскаго учителя. — Гдѣ выходъ? — спрашивалъ юноша. — Нѣтъ выхода…
Много ораторовъ говорило на этомъ сходбищѣ. Одинъ изъ нихъ умеръ въ больницѣ, съ головой, разбитой прикладами. Другой валяется въ нетопленной избѣ калѣкой съ перебитыми ногами, третій сидитъ въ тюрьмѣ, четвертый былъ въ бѣгахъ, теперь засѣдаетъ въ Государственной Думѣ.
Но молодой учитель выбралъ себѣ особенную судьбу. Уже больше полугода онъ вихремъ носится по своему уѣзду съ полусотней конныхъ товарищей и воздаетъ око за око и ударъ за ударъ…
Я стою въ сторонкѣ и думаю: «Боевое время, боевые споры, боевые депутаты, даже имена у нихъ боевыя: Насилій Бей, Семенъ Таранъ».
Впрочемъ, у начальства тоже пошли все боевыя имена: Дубасовъ, Зарубаевъ, Заусайловъ, Драчевскій, Неплюевъ, и только отчасти качественныя: Дурново, Безобразовъ, Слѣпцовъ, Грязновъ.
Я стою въ сторонкѣ и думаю: «Странная, загадочная, неожиданная эпоха, неистощимая русская революція, двужильная кляча, выскочившая изъ борозды».
Французы называютъ свою Францію, любя: дѣвица Марьяна. Русская революція это — черная баба Федора, велика Федора… да умница. Когда вся русская земля пошла драться съ японцами, Федора осталась въ солдаткахъ и подняла крикъ.
Послѣ того —
Осенью Федорѣ посулили синь-кафтанъ, а зимой наколотили Федорѣ шею по первое число, ободрали ее, какъ липку, и бросили на перекресткѣ. И лежала Федора, какъ бездыханная, и всѣ казаки, проходившіе мимо, плевали на нее, пороли ее нагайками и поступали еще хуже. А теперь Федора опять на ногахъ и выкидываетъ изъ своего посконнаго рукава совсѣмъ новые фейерверки. Умница Федора, двужильная Федора, царевна замарашка!
Скажи, матушка Федорушка, что будетъ дальше? Кто кому накладетъ? Кто первый почешется, кто послѣдній посмѣется? Крѣпись, Федора! Хоть морда въ крови, а наша возьметъ…
Засѣданіе кончилось, я выхожу вмѣстѣ съ мужиками. Солнце заходитъ, но еще свѣтитъ. Пріятно пройтись по свѣтлой улицѣ послѣ этихъ буйныхъ засѣданій. Впрочемъ, прогулка наша совершается не безъ остановокъ. У второго подъѣзда насъ окликаетъ огромный гайдукъ, съ усами, съ подусниками, — типъ запорожца въ петербургской ливреѣ.
— А скажить, будьте ласковы, кто зъ васъ съ Полтавы, Лубенского уѣзду?
— А хочь бы и я, — отзывается одинъ депутатъ.
— То васъ прохавъ до себе вашъ землякъ, Стефанъ Барабуля, Плуталова улица, у Большого проспекта.
— Плуталова? — смѣется депутатъ. — То я заплутаю!..
Черезъ десять шаговъ насъ окликаетъ толстый кучеръ съ высоты каретныхъ козелъ:
— Землячки, а землячки, кто изъ васъ будетъ Курской губерніи, Грайворонскаго уѣзда?
— Я, — отзывается другой депутатъ. Они подобрались, какъ нарочно. Это — единеніе Думы и народа, осуществляемое въ обиходномъ порядкѣ.
Меня не окликаютъ ни кучера, ни лакеи, и я ухожу впередъ одинъ, но на второмъ перекресткѣ и меня останавливаетъ какой-то грязный, оборванный, чуть-чуть пьяный старикъ.
Должно быть за милостыней. Я вынимаю кошелекъ, ибо человѣку, желающему выпить, по принципу всегда подаю по крайней мѣрѣ семитку.
— Нѣтъ, — возражаетъ старикъ, — а вы разскажите, что новаго въ Думѣ?
Это явленіе послѣднихъ двухъ недѣль. Уже четвертый разъ хулиганы останавливаютъ меня на улицахъ и, вмѣсто милостыни, спрашиваютъ:
— Что новаго въ Думѣ? Что пишутъ въ газетахъ? — Даже въ декабрьской Москвѣ хулиганы не задавали такихъ вопросовъ.
— Что объ землѣ? Какъ постановила Дума?
— Дума хочетъ постановить, чтобъ на удовлетвореніе земельной нужды крестьянъ обратить земли казенныя, удѣльныя, монастырскія и частновладѣльческія.
— Спасибо, дай Богъ здоровья… А указъ написали?..
— Министры не позволяютъ, — объясняю я кратко, вспоминая Гурко и Стишинскаго.
— Барекраты… Думѣ не позволяютъ? Въ мельницу ихъ. Жерновъ на шею!.. А по-твоему, кто виноватъ?..
— Бюрократы видно, — подтверждаю я не совсѣмъ увѣреннымъ тономъ.
Мой вопрошатель самаго черносотеннаго вида. Нѣтъ ли въ этомъ вопросѣ введенія къ мордобою?
— Ничего ты не понимаешь. Развѣ одни бары (онъ окончательно соединилъ баръ съ бюрократами). Бары да краты — листья да вѣтки, а ты смотри въ самый корень власти. Чиновники, это листочки, а корень… (Дальше слѣдуютъ точки)…
— Будетъ рѣзня!
Это старый хулиганъ кричитъ мнѣ вслѣдъ:
— Будетъ большая рѣзня!
