— То иншіе знаютъ, — настаиваетъ Штефанюкъ, — бо ктось бумагу писалъ… Не съ неба упало… А за что тому игумну земля? У него морда толще, чѣмъ эти двери. Каждый день доходу сто карбованцевъ.
Но Стишинскій уже овладѣлъ положеніемъ.
— Я запишу и велю навести справки, — заявляетъ онъ безстрастно. Онъ дѣлаетъ отмѣтку въ книжкѣ, слегка кланяется и уходитъ прочь сквозь разступившуюся толпу. Думаю, впрочемъ, что въ другой разъ, прежде чѣмъ выйти въ кулуаръ, онъ будетъ дѣлать предварительныя рекогносцировки.
Штефанюкъ остается на томъ же мѣстѣ. Онъ чувствуетъ себя въ нѣкоторомъ родѣ побѣдителемъ. Къ нему присоединяется другой землякъ, высокій, въ чемаркѣ, подвязанной тканымъ поясомъ. Они разсказываютъ толпѣ совершенно баснословную исторію, про «того игумена», — баснословную съ общечеловѣческой точки зрѣнія, но въ тоже время проникнутую русскою внутреннею правдой.
— У того монастыря было мало доходу, и есть такой святой — Антоній Болящій, — то игуменъ сказалъ: «Найдемъ такого человѣка». Приходитъ тотъ человѣкъ, и надѣваетъ на голову покрывало, бѣлую простыню или тамъ что…
— Ни, парчевую, — возражаетъ Штефанюкъ.
— Почекайте-но, куме (подождите, кумъ), я стану казать, — землякъ кладетъ руку на плечо подольскаго демагога. — Парчевое или холщовое, все едно. Говоритъ: «Я — Антоній Болящій, лечу всѣхъ… дурней». А пика (морда) у того болящаго красная, якъ буракъ.
— То приводятъ къ нему, напримѣръ, больную женщину или дивчину, по нашему скажемъ, бѣсноватую, и онъ накрываетъ покрывало и говоритъ: «Бѣсе смрадный, велю тобі, иди прочь!» А той бѣсъ, конечно, глупый, то не понимаетъ и не выходитъ. Тогда онъ говоритъ: «Берите два кія и бейте того бѣса о двухъ сторонъ, тогда уйдетъ». Но бѣсъ, конечно, кричитъ, но не уходитъ. Тогда онъ приказываетъ дальше. «Возьмите этого бѣса и бросьте въ глубокую яму. Тогда стряхнется и выскочитъ». То съ тѣмъ я согласенъ: если бросить такого человѣка въ яму, то вмѣстѣ съ бѣсомъ и душа выскочитъ.
Слушатели смѣются.
— Накачали намъ на голову святыхъ Антоніевъ, — протестуетъ Штефанюкъ, — нѣтъ на нихъ погибели: мощей, монастырей, поповъ, лихая година…
На другомъ концѣ зала второй митингъ. Группа крестьянъ нападаетъ на высокаго одутловатаго господина. Больше всѣхъ горячится тамбовскій «слѣпой Самсонъ», юркій и неутомимый Лосевъ. Наперебой съ нимъ говорятъ еще десять крестьянъ. Въ думскомъ залѣ идетъ законодательная работа, — тамъ говорятъ господа условнымъ и кудрявымъ кадетскимъ стилемъ. Мужики-хлѣборобы молчатъ, слушаютъ и иногда ругаются. Но въ кулуарахъ, на вольныхъ митингахъ, больше всѣхъ говорятъ одни мужики и даютъ сраженія всѣмъ желающимъ. Желающіе бываютъ разные: камергеръ, великосвѣтская дама, гвардейскій офицеръ, членъ государственнаго совѣта. Каждый день кто-нибудь изъ высокихъ посѣтителей Думы выходитъ на вольную борьбу съ мужицкими «безсмысленными мечтаніями» и, потерявъ нѣсколько перьевъ, ощипанный уходитъ прочь.
— Мы имъ рады, — говоритъ неукротимый Самсонъ, — это нашъ оселокъ. Мы о нихъ зубы точимъ, — потомъ всѣхъ слопаемъ.
Но интереснѣе другихъ этотъ одутловатый господинъ. Онъ приходитъ каждый день и все сражается. Кто онъ такой, — никому въ точности неизвѣстно. Называютъ его то Ефремовъ, то Евсѣевъ, а то Егоровъ. Позавчера онъ заявилъ при всеобщемъ смѣхѣ: «Я самъ пахарь, этими руками я землю пахалъ». Сегодня онъ говоритъ: «Я могу достать на крестьянскую нужду нѣсколько тысячъ рублей, какъ одну копейку».
Говорятъ, онъ имѣетъ касательство къ ерогинской казенной «живопырнѣ».
На прошлой недѣлѣ, во время запросовъ о смертной казни, этотъ таинственный живопырный выходецъ чуть не довелъ дѣло до настоящей драки.
— Если
Одинъ изъ рабочихъ депутатовъ, черный, высокій, дюжій, съ глазами на выкатѣ, страшно разсвирѣпѣлъ и сталъ дѣлать руками, такъ сказать, предварительные жесты.
— Васъ бы раздавить, — кричалъ онъ, — вы даромъ землю поганите.
Споръ сошелъ на личности, потомъ на отцовъ и даже на дѣдовъ.
— Мои дѣды благородные, — говорилъ ерогинскій «пахарь».
— А мои дѣды твоихъ дѣдовъ хлѣбомъ кормили, — возражалъ рабочій. — Чтобъ имъ поперекъ горла стало.
Однимъ словомъ: мой дѣдушка на твоемъ дѣдушкѣ верхомъ ѣзжалъ.
Сегодня, впрочемъ, не лучше. Споръ идетъ о землѣ. Агитаторъ изъ живопырни только что заявилъ:
— Земли у мужиковъ потому мало, что они пьянствуютъ.
— А у тебя есть земля? — грубо спрашиваетъ Лосевъ. — За кого ты стараешься?
— Ты въ бѣломъ хомутѣ, — заявляетъ другой, тыкая пальцемъ въ воротничекъ противника, — а мы надѣнемъ, съ плечъ не скидаемъ, пока сама не распадется. Какой межъ нами разговоръ?..
Маленькій хохликъ, еще меньше Лосева, такъ и вьется передъ дебелымъ ерогинцемъ. У него дѣвичье лицо, сорочка съ красной ленточкой. Онъ подскакиваетъ на носки къ самому носу благороднаго пахаря и выпѣваетъ каждое слово какимъ то особеннымъ протяжнымъ, яростнымъ и нѣжнымъ голосомъ:.
— А не дадутъ намъ тую землю, то мы ждать не станемъ, сами возьмемъ, и вашу землю возьмемъ. Ось вамъ!
