— Мѣсяцъ отсрочки, а?… И Дума согласилась: такъ тому и быть. Сколько они въ этотъ мѣсяцъ народу переуничтожатъ? Стало-быть, къ тому ведутъ, чтобъ мы ужахнулись отъ ихней лютости. А лучше бы мы имъ сдѣлали такое постановленіе, чтобы они сами ужахнулись…
Это говоритъ Лосевъ, слѣпой Самсонъ, простонародный ораторъ Думы.
Этотъ маленькій тамбовецъ положительно свирѣпствуетъ въ думскихъ кулуарахъ.
Онъ нападаетъ на противниковъ съ ревностью новообращеннаго и каждое черносотенное мнѣніе считаетъ чуть не за личную обиду. Господа умѣренные дворяне съ правыхъ скамей послѣ двухъ-трехъ ошибокъ стали замѣтно избѣгать Лосева, но ерогинскіе мужики, даже самые закоснѣлые, льнутъ къ Лосеву и слушаютъ его съ удовольствіемъ. За Лосевымъ уже есть нѣсколько подвиговъ. Это именно онъ вывелъ на свѣжую воду попытку ерогинскаго контръ-адреса, — и подъ вліяніемъ его увѣщаній одинъ изъ подписавшихъ «ужахнулся» и, въ видѣ корректива, опрокинулъ на свою подпись цѣлую склянку чернилъ.
Лосевъ политически крѣпнетъ чуть не изо-дня въ день. Даже рѣчь его стала чище и правильнѣе.
Онъ уже пересталъ смѣшивать прерогативы власти съ медвѣжьими рогатинами и полицейскими рогатками, но зато тѣмъ болѣе утвердился въ мнѣніи, что всѣ эти вещи имѣютъ общій рогатый корень.
— Мѣсяцъ отсрочки! — взываетъ Лосевъ. — Обдумать имъ надо!.. А небось, какъ драть нашего брата — не надо обдумывать.
Тинь, тинь, тинь въ телефонъ, тутъ и готово. Казаки въ линію!.. Нагайки вразъ!..
— А по вашему, что нужно сдѣлать? — спрашиваетъ низенькій господинъ въ золотыхъ очкахъ.
Дѣло идетъ о смертной казни. Въ Думѣ по этому поводу произошло раздвоеніе. Кадеты выставили резолюцію съ рѣзкимъ порицаніемъ министерству и переходомъ къ очереднымъ дѣламъ. Трудовики выставили резолюцію безъ крѣпкихъ словъ, но въ формѣ законопроекта.
Въ настоящую минуту этотъ вопросъ разбирается не только въ думской залѣ, но и на обычномъ кулуарномъ митингѣ среди толпы слушателей. Перерыва нѣтъ, но добрая половина депутатовъ бѣжала изъ зала. Тамъ говоритъ кто-то изъ скучныхъ, балтъ Теннисонъ или литовецъ Массоніусъ. Мужики прозвали перваго Тяни-въ-сонъ, второго Мотай-на-усъ.
Всѣ балты говорятъ прилично, добросовѣстно, но необычайно длинно. Особенно Теннисонъ, онъ вьетъ свои слова, какъ будто сучитъ безконечную кудель.
— По-вашему, какъ надо сдѣлать? — спрашиваетъ интеллигентъ въ очкахъ.
— Это и надо, не разговаривать, а сдѣлать: Дума постановляетъ — «Смертной казни не быть»… И шабашъ.
— Да они не послушаютъ!..
— Мы заставимъ послушать!.. — Лосевъ сжимаетъ маленькій, но крѣпкій кулакъ и потрясаетъ имъ вправо. Это типичный жестъ думскаго оратора, ибо направо отъ думской трибуны сидятъ министры или предполагаются сидящими. Вся Дума усвоила этотъ жестъ. Можно сказать, что уже цѣлый мѣсяцъ она съ утра до вечера только и дѣлаетъ, что потрясаетъ кулакомъ вправо. — Quos ego!.. Я васъ!.. — А Васька слушаетъ да ѣстъ…
— Чѣмъ вы заставите? У нихъ ружья, пулеметы; разстрѣляютъ васъ.
— Не можетъ того быть; правды не разстрѣляешь.
— Съ ними вся сила, армія, полиція, казаки.
— А съ нами Богъ!.. — Лосевъ разжалъ кулакъ и поднялъ руку кверху. Онъ очень хорошъ въ эту минуту. Онъ какъ будто выросъ. Глаза его горятъ спокойнымъ огнемъ, и въ голосѣ звучитъ непоколебимое убѣжденіе.
— Богъ и мое право! — девизъ еще средневѣковый, но очень хорошій, упрямый, самоувѣренный. Одинъ этотъ девизъ есть лишній шансъ на побѣду.
Одинъ изъ слушателей крестится. Это пожилой мужикъ въ поддевкѣ, съ широкой сѣдоватой бородой.
Другой слушатель, въ пиджакѣ и воротничкѣ, напротивъ того, — презрительно фыркаетъ.
— Поговори съ ними, — замѣчаетъ онъ. — А еще соль земли. Лучшіе изъ нихъ говорятъ какъ младенцы. Цѣлый народъ вмѣсто реальнаго расчета надѣется на какого-то Бога…
— Не бойтесь народа, — бросаетъ Лосевъ въ его сторону, — боитесь самихъ себя.
Что это, — текстъ изъ писанія, или тонкій психологическій ударъ?
Обѣ спорящія стороны не понимаютъ другъ друга. Здѣсь два настроенія, — реальный расчетъ и вѣра, почти мистическое упованіе.
Кто правѣе? Кто былъ правъ, напримѣръ, 9-го января, — тѣ-ли, которые говорили: «Не ходите, разстрѣляютъ васъ понапрасну», или тѣ, которые заявляли: «Не можетъ того быть, чтобы разстрѣляли правду»… и были разстрѣляны…
Для Лосева, во всякомъ случаѣ, не существуетъ колебаній. Онъ былъ слѣпорожденный и прозрѣлъ такъ недавно, и глаза его не видятъ по сторонамъ и могутъ смотрѣть только впередъ…
Впрочемъ, интеллигентная публика тоже настроена неодинаково. Одни защищаютъ кадетовъ, другіе трудовиковъ.
— Кадетская тактика течетъ по среднему руслу жизни — по самому глубокому фарватеру.
— А я вамъ скажу, кто такіе кадеты. Нѣтъ никакихъ кадетовъ. Это эс-деки большевики и эс-эры максималисты, разведенные въ ушатѣ холодной воды…
— Не смѣйте трогать большевиковъ!
— Вы боитесь народа.
— А вы его подстрекаете къ эксцессамъ.
— Такъ и правительство говоритъ…
— Дворянъ тоже не надо обижать.
— Кто ихъ обидитъ? Они сами всякаго обидятъ.
— Намъ, полякамъ, нужна автономія, а не земля.
— То якимъ полякамъ, панамъ чи хлопамъ?
