Еще черезъ полчаса раздался новый звонокъ. Мальчикъ, открывшій дверь, въ испугѣ сообщилъ, что пришелъ околоточный и привелъ съ собою мужиковъ. Это, однако, былъ не околоточный, а Ерогинъ. Господинъ Ерогинъ былъ высокій мужчина, дюжій, съ небритыми щеками, крупными чертами лица, глазами навыкатъ, настоящій ташкентецъ, въ мундирѣ земскаго начальника, очень похожемъ на полицейскій. Вмѣстѣ съ нимъ пришло человѣкъ двадцать крестьянскихъ депутатовъ. Нужно было ихъ впустить внутрь, а Ерогина отправить во свояси. Задачу эту принялъ на себя Аладьинъ.
Это была поразительная картина. Какъ только дверь открылась во второй разъ, мужики поперли внутрь, какъ кони въ загонъ. Ерогинъ попробовалъ замѣшаться въ толпу, но Аладьинъ загородилъ ему дорогу. Тогда начальникъ живопырни попытался удержать за полу ближайшаго мужика въ видѣ нагляднаго доказательства своей власти. Но мужикъ оттолкнулъ его локтемъ и вошелъ за другими. Живопырня кончилась. Этотъ безцеремонный толчекъ развалилъ ее на части. Дверь заперлась. Аладьинъ и Ерогинъ остались на площадкѣ.
Оба они были приблизительно одинаковаго роста, съ толстыми головами, большими ушами и широкими лицами. Ерогинъ былъ въ мундирѣ, Аладьинъ — въ странной желтой курткѣ. На всякій случай онъ вынесъ съ собой еще желтыя перчатки. Эти перчатки были потомъ свидѣтелями многихъ непріятныхъ объясненій, ибо Аладьинъ, отправляясь съ щекотливой миссіей, бралъ ихъ съ собой, какъ свидѣтельство своего англійскаго воспитанія.
Лицо Аладьина имѣло деревянное выраженіе. Онъ цѣдилъ слова въ полъоборота, изъ лѣваго угла рта, какъ это дѣлаютъ самые чистокровные британцы.
— Я хочу войти, — настаивалъ Ерогинъ.
— Здѣсь собираются только крестьяне, — сказалъ Аладьинъ спокойно, презрительно и въ носъ.
— Я тоже крестьянинъ, — заявилъ Ерогинъ съ великолѣпнымъ апломбомъ.
Аладьинъ слегка поклонился и указалъ глазами на желтыя пуговицы ерогинскаго мундира.
Ерогинъ ударилъ себя кулакомъ въ грудь:
— Я двадцать лѣтъ работалъ на пользу крестьянъ. Я все равно крестьянинъ, я крестьянскій благодѣтель. Я хочу войти.
Но легче было поколебать каменную стѣну, чѣмъ Аладьина…
Въ Думѣ Аладьинъ заговорилъ съ первыхъ же дней и сразу привлекъ къ себѣ всеобщее вниманіе. Тонъ его звучалъ особенно вѣско.
— Я, представитель народа, говорю вамъ здѣсь, въ Государственной Думѣ…
Послѣднее слово Аладьинъ всегда произноситъ съ большой буквы и съ очень протянутымъ «у».
Черезъ недѣлю Аладьинъ уже возбудилъ своими дерзкими рѣчами сильный гнѣвъ однихъ и сочувствіе другихъ. Такъ называемыя «сферы» не щадили по его адресу крѣпкихъ эпитетовъ, свойственныхъ «вахмистрамъ по образованію и погромщикамъ по убѣжденію». «Низы» говорили: «Молодецъ. Малый — съ огнемъ, человѣкъ съ темпераментомъ».
Аладьинъ помѣстился на 8-й Рождественской, въ квартирѣ Скитальца. Мнѣ приходилось нѣсколько разъ посѣщать его жилище. Какъ и другіе выдающіеся депутаты трудовой группы, Аладьинъ работаетъ съ утра до вечера, двѣнадцать часовъ въ сутки. Трудовиковъ, какъ извѣстно, больше сотни. Все это хорошіе, безстрашные, надежные люди.
Но я сказалъ бы, что это воины третьяго призыва. Бойцы перваго призыва попали въ тюрьму или прямо на тотъ свѣтъ. Второй призывъ бойкотировалъ. Въ Думу попали ратники ополченія. Поэтому каждому, болѣе способному, приходится работать за десятерыхъ. Думскія засѣданія, комиссіи; засѣданія группы, групповыя комиссіи, групповыя комитетъ; подготовительная и организаціонная работа, сотни посѣтителей, десятки депутацій, ходоки, делегаты, огромная переписка, приговоры, телеграммы. Секретаря нанять не на что. Каждаго человѣка надо принять лично, на каждое письмо надо писать отвѣтѣ.
Нѣкоторые совсѣмъ замотались. Аникинъ иногда къ вечеру ходитъ, какъ тѣнь, и будто даже шатается. Жилкинъ сталъ глухъ и невнимателенъ, какъ сомнамбула. Аладьинъ держится крѣпче, благодаря своему англизированному настроенію и прочному симбирскому здоровью.
Притомъ же страна предъявляетъ къ трудовикамъ больше вниманія и претензій. Ихъ теребятъ за полы письменно и лично. Общее число приговоровъ и обращеній, вѣроятно, перевалило за тысячу, и потокъ все растетъ.
Кадетовъ сравнительно оставляютъ въ покоѣ. Ихъ работа преимущественно заключается въ томъ, что они собираются каждый вечеръ въ клубѣ на Сергіевской и обсуждаютъ сообща очередной стратегическій или дипломатическій шагъ на ближайшее утро.
Трудовикамъ некогда думать о дипломатіи. Они рубятъ напрямикъ по крестьянской простотѣ. Работать же имъ приходится и вмѣстѣ, и въ одиночку.
Я зашелъ къ Аладьину послѣ Думы, въ половинѣ девятаго вечера. Онъ только что обругалъ министровъ и не успѣлъ даже переодѣться. Дома его ожидали два репортера, трое татарскихъ старостъ и два русскихъ ходока изъ Симбирской губерніи.
