Рядомъ съ этимъ движеніе захватило даже административные элементы деревни. Я встрѣчалъ волостныхъ старшинъ, сельскихъ писарей, даже мелкихъ лавочниковъ и «монопольныхъ» сидѣльцевъ, которые стояли во главѣ «сознательной партіи» и часто выносили мелкое подвижничество рука объ руку съ народнымъ учителемъ и фельдшерицей. Такимъ образомъ, основы моего воззрѣнія на деревню, заимствованныя изъ Успенскаго и признававшія всѣхъ волостныхъ старшинъ и писарей преданными мамонѣ и казенному интересу, видоизмѣнились и сдвинулись влѣво.
Съ другой стороны, цѣлые волостные сходы упорно отстаивали земельную общину, не желая слушать никакихъ экономическихъ аргументовъ новѣйшаго стиля. «Если нарушить общину, — говорили они, — намъ и милостыню не у кого попросить будетъ».
Другіе сельскіе сходы отстаивали свою независимость отъ начальства и полиціи сдержанно, но безтрепетно и въ полномъ составѣ членовъ. Такъ-называемые «зачинщики» возвращались домой послѣ временнаго отсутствія. Навстрѣчу имъ выѣзжали кортежи троекъ, украшенныхъ листьями и лентами. Группа дѣтей встрѣчала ихъ привѣтственной пѣсней; имъ говорились рѣчи, устраивались сельскіе банкеты. Ибо молодая деревня уже имѣетъ своихъ героевъ и умѣетъ чтить ихъ на ряду съ другими, болѣе извѣстными, общими всему русскому народу…
Откуда выросли на народной почвѣ эти новыя идеи и чувства?
При разспросахъ молодые крестьяне указывали на книга и газеты, говорили о народныхъ учителяхъ и фельдшерицахъ, о земскихъ служащихъ и о своихъ же односельчанахъ, побывавшихъ въ городѣ и набравшихся тамъ новаго духу. Во многихъ мѣстахъ мѣстная традиція указывала на семидесятые годы, когда русская интеллигентная молодежь производила знаменитое «хожденіе въ народъ». Въ то время оно казалось безнадежнымъ и не дающимъ результатовъ, но теперь, черезъ тридцать лѣтъ, сѣмена, наскоро брошенныя тогда на народную ниву, наконецъ, взошли и дали плодъ, ибо ихъ поливали народныя слезы и теперь ихъ обвѣялъ свѣжій вѣтеръ начавшейся бури, готовой разрушить башни и стѣны всероссійскаго острога.
Нѣсколько дней тому назадъ, одинъ полтавскій крестьянинъ разсказывалъ мнѣ о группѣ сознательныхъ крестьянъ, съорганизовавшейся въ какомъ-то селеніи, по имени Новый Хомутецъ.
— Тамъ искони ведется вольный духъ, — объяснялъ онъ, — еще отъ декабристовъ. Потому тамъ Тульчинская Управа засѣдала. И ее помнятъ.
Ссылка на декабристовъ и въ частности на Пестеля была повторена другимъ крестьяниномъ на Московскомъ Крестьянскомъ съѣздѣ.
Ибо въ исторіи, какъ въ природѣ, ничто не пропадаетъ даромъ. Каждое насиліе рождаетъ себѣ мстителя и каждое смѣлое слово создаетъ себѣ защитника, даже черезъ тридцать и восемьдесятъ лѣтъ.
«Да здравствуетъ начальство и Россія, долой расъ публика и студенты. Хохолъ Васка раздутый, скотскій докторъ, ты у насъ не скучай народъ, ты у насъ политикъ не разводи въ читальной. Вы говорите, чтобъ была воля и земля, намъ земли не надо, намъ и это работать не охота. Вы отъ японцевъ взяли много золото, отъ этого вы бунтуети, а если вы въ лѣто разведете холеру, то мы не оставимъ васъ ни одного студента и больницу разобьемъ и всѣхъ докторовъ перебьемъ. Вы всѣ политчики, а Степанъ Васильевичъ, чтобы не ѣздилъ въ Верхорожье, но читалъ курсы и Макосеиха и вся медицына, а то убьемъ всѣхъ васъ. Всѣ вы сволочи, вы наемники, вы все одно японцы, вы враги. Живите тише, не бунтуйте, а то всѣхъ перебьемъ. Если будете бунтовать, мы будемъ бунтовать на васъ, берегись, Васка!»
— Что, нравится?
Произведеніе черносотенной литературы, предъявленное мнѣ ветеринарнымъ врачомъ села Верхорожья, Василіемъ Васильевичемъ Чепурнымъ («Васька раздутый» тожъ), дѣйствительно въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ побивало общій рекордъ. Не довольствуясь японскимъ золотомъ, оно нагло угрожало холерной травлей, требовало закрытія читальни, вечернихъ курсовъ и прочей «политики» и обѣщало генеральное избіеніе.
— Наклеили мнѣ эту штуку ночью на столбъ у воротъ. Видите, буквы печатныя и многія ошибки нарочно сдѣланы, но мы, конечно, знаемъ, кто писалъ. И не угодно ли: пишутъ отъ имени мужиковъ: — Намъ земли не надо, намъ и эту работать не охота…
— Отъ черной сотни житья нѣтъ, — жаловался Василій Васильевичъ, — что ни устроимъ, — мутятъ. Курсы завели въ Верхорожьи, больше ста человѣкъ приходили, другіе пѣшкомъ являлись изъ сосѣдняго села. Сталъ батюшка ѣздить. До тѣхъ поръ ѣздилъ, пока разрѣшеніе отняли.
— А молодые крестьяне стали озлобляться. «Разнесемъ, говорятъ, черную сотню, головы поотрываемъ, камня на камнѣ не оставимъ»…
— Вѣрите, даже моя ветеринарія поперекъ горла у нихъ стоитъ. Первый годъ я завелъ трехъ симментальскихъ быковъ. Шипѣли: «Не надо, не къ чему!». Теперь стали бычки на свѣтъ являться. Иду по деревнѣ, тотъ скажетъ спасибо, другой — спасибо. «Та геть, отвяжитесь! Хиба я ихъ самъ робивъ!» А съ жеребцами земскій начальникъ вмѣшался, поставилъ старшину распоряжаться. Тутъ пошло плодокрадство. За бутылку воровали жеребячью силу. А кровь не оказывалась…
