На хуторѣ, къ сожалѣнію, было мало народа. Большая часть мужчинъ была на полевой работѣ, кое-кто — на отхожемъ промыслѣ. Пять семействъ проживали въ селѣ въ собственныхъ избахъ, и только двѣ жили на хуторѣ. Впрочемъ, самъ основатель артели былъ на-лицо. Это былъ слѣпой съ дѣтства, и онъ не выѣзжалъ на поле. Ослѣпъ онъ отъ оспы, которая изрыла ему все лицо. Несмотря на эти рытвины, черты его не были лишены пріятности. Онъ былъ еще очень молодъ, тонокъ тѣломъ и производилъ впечатлѣніе какой-то одухотворенности. Говорилъ онъ тихо и медленно; его слѣпые глаза были постоянно закрыты, и казалось, что онъ обдумываетъ какія-то важныя мысли. Я давно замѣчалъ, что въ рабочей средѣ увѣчные часто пріобрѣтаютъ особую интеллигентность. Жизненная сила, освобожденная отъ мускульнаго труда, уходитъ въ голову и порождаетъ новыя мысли. Увѣчье отрываетъ отъ грубой матеріальной «радости бытія» и порождаетъ сосредоточенность и безстрастіе. При видѣ этого слѣпого учредителя новой артели мнѣ вспомнился другой слѣпецъ, именемъ Шендеръ Капоресъ, тоже ослѣпшій въ дѣтствѣ отъ оспы, который нѣкогда побирался въ маленькомъ литовскомъ мѣстечкѣ, а теперь, несмотря на слѣпоту, объѣзжаетъ весь околотокъ съ проповѣдью новаго слова и новой истины…
Слѣпой хозяинъ настойчиво приглашалъ насъ остаться на ночлегъ.
— Наши подъѣдутъ, поговоримъ. Вы разскажете намъ, что на свѣтѣ дѣлается!..
Мы отказались съ большимъ сожалѣніемъ. На третье утро мы должны были попасть въ Петровскъ на экономическій совѣтъ, а по дорогѣ хотѣли посѣтить еще три села.
— У насъ все сообща, — разсказывалъ мнѣ слѣпой — продукты, и деньги, и даже одежда. Напримѣръ, одинъ артельщикъ иконы пишетъ, другой — маляръ. Теперь работаютъ на сторонѣ, каждый мѣсяцъ сюда деньги посылаютъ. А трое здѣсь, около земли. Надѣльная у насъ земля по тридцаткѣ въ каждомъ полѣ, а арендованной — 45 десятинъ, (тридцатка обозначаетъ десятину въ 30 x 80 = 2,400 саженъ). — Надѣльная земля вовсе истощала, — разсказывалъ слѣпой: — Сей годъ на сѣмена не соберешь. А арендная родитъ…
— Седьмой артельщикъ у насъ — церковно-приходскій учитель. Запугали его батюшки, не похожъ на человѣка, а на зайца. И, напримѣръ, женили его 18-ти лѣтъ; жена каждый годъ рожаетъ; теперь ему 26 лѣтъ, а у него шесть человѣкъ дѣтей. Мы его изъ церковныхъ учителей взяли, опредѣлили его писцомъ къ страховому агенту. Теперь хотимъ изъ него человѣка сдѣлать. Онъ учиться очень охочъ, пусть готовится на настоящаго учителя.
— Мы рѣшили артелью, — продолжалъ слѣпой, — наемныхъ рабочихъ не брать, водки не пить и табаку не курить, и на молебны деньги не тратить. Отъ того болѣе батюшка и сердится на насъ. Колесо порядочное, а дохода причту нѣтъ.
— А женщины не ссорятся у васъ?
— А почто намъ ссориться? — весело отозвалась молодка, хлопотавшая у стола. — У насъ борщъ разный. А захотимъ — вмѣстѣ сольемъ.
— Мы дѣлимъ продукты по ѣдокамъ, — объяснилъ слѣпой, — а стряпаемъ разно, какъ случится: кто вмѣстѣ, кто порознь.
— Какъ же у васъ артель началась? — настаивалъ я.
— Вотъ я тебѣ разскажу, — предложилъ маленькій старичокъ, служившій намъ проводникомъ на опальный хуторъ. — У насъ въ селѣ два конца, Лозиноватый и Лозный. На Лозиноватомъ торговые мужики живутъ. А нашъ конецъ бѣдный, пятьдесятъ два двора. Но живемъ мы дружно, всѣ вообще. Напримѣръ, если тебѣ ѣхать надо, ты вышелъ и поймалъ сосѣдскую лошадь. А сосѣдъ твою. И хлѣбомъ помогали… Такъ у насъ идетъ въ родѣ артели. А на будущій годъ еще десять семействъ хотятъ къ нимъ вотъ присоединиться…
Слѣпой, однако, не далъ мнѣ продолжать вопросы. Ему хотѣлось поговорить на общія темы. «Что дѣлается на свѣтѣ? — приставалъ онъ, — скоро ли?.. И какъ другіе люди рѣшили дѣйствовать?.. Хотя на колѣнкахъ дополземъ до учредительнаго собранія. — сказалъ онъ въ заключеніе, — все равно отстать нельзя».
— А у васъ что дѣлается? — спрашивалъ я въ свою очередь.
— У насъ въ родѣ японской войны… — Слѣпой махнулъ рукой. — Покоряютъ насъ подъ нози супостатовъ. Ходу никакого нѣтъ. Кто ворохнется — бьютъ, въ холодную сажаютъ. Тутъ самые смиренные стали ожесточаться… Вонъ поѣдете по дорогѣ, заѣзжайте въ Крамаевку. Покоренное село…
Было десять часовъ вечера. Мы проѣхали верстъ сорокъ, но до «Покореннаго» села осталось еще тридцать. Ночь была лунная, погожая, но въ почтовой телѣжкѣ трясло немилосердно. Я запросилъ пардону и сталъ заговаривать о ночлегѣ.
— Если хотите, заѣдемъ къ Челищеву, — предложилъ мнѣ Чепурной, — его имѣніе близко.
Я встрѣчалъ Челищева въ городѣ на земскомъ собраніи; это былъ очень милый и либеральный землевладѣлецъ. Меня заинтересовало послѣ крестьянской избы заглянуть въ дворянскую усадьбу.
