Послѣ четвертой рюмки урядникъ перешелъ съ насмѣшливаго тона на меланхолическій.
— Живите, какъ знаете, — бормоталъ онъ, — красные ваши пѣтухи и куры. Мое дѣло низенькое, мое дѣло — сторона!..
Странно было слышать такія низенькія рѣчи отъ этого высокаго, виднаго человѣка.
Старикъ неожиданно всхлипнулъ:
— Внучка жаль, — сказалъ онъ въ объясненіе, — Петюшку… Что онъ теперь дѣлаетъ?..
— Ничего ему не станется, — утѣшалъ его урядникъ. — Мѣсяцъ отсидитъ, такой же выйдетъ. Еще растолстѣетъ на даровыхъ хлѣбахъ.
Дѣдъ Лазарь горестно качалъ головой.
— Мнѣ говорятъ, зачѣмъ служишь, — заговорилъ урядникъ о своемъ, — а куда я пойду? Кто меня возьметъ? Въ головѣ у меня немного, только руки крѣпкія да грудь, а жалованье доброе, почетъ, водка…
Онъ на мгновеніе улыбнулся своей прежней насмѣшливой улыбкой. Угощеніе, повидимому, имѣло въ виду не только родственное радушіе, но также и общественное положеніе гостя.
— Еще, говорятъ, опасно, — продолжалъ урядникъ, — а по моему за такія деньги даже мало. Вы возьмите, напримѣръ, на заводѣ: слесарь каждый день лазіетъ въ котелъ, заклепки набиваетъ, за двадцать рублей. Подвергаетъ свою жизнь опасности, смерть у него, можно сказать, на носу. А мнѣ что?.. Глупости все!..
Этому разсужденію нельзя было отказать въ логичности. Оно показывало только, какъ въ сущности мало значенія имѣетъ чувство страха на этомъ жестокомъ, слѣпомъ, кровавомъ, войнолюбивомъ свѣтѣ.
Старикъ Лазарь охмѣлѣлъ. «Умирать пора, — заявилъ онъ внезапно. — Пожили, довольно»…
— Поживи съ нами еще, дѣдушка, — упрашивалъ урядникъ такимъ тономъ, какъ-будто возможность продолжить свое существованіе на бѣломъ свѣтѣ всецѣло зависѣла отъ доброй воли старика.
— Эхъ, Иванъ Петровъ, — возразилъ старикъ снова, — умирать не страшно. А только предъ смертью хотя бы я одинова кому-нибудь трехрожки въ мягкое всадилъ.
Староста усиленно пилъ чай и молчалъ. Рядомъ съ этой разнокалиберной компаніей онъ выглядѣлъ, какъ будто часовой, который ожидаетъ своей смѣны, чтобы снова выйти на свѣжій воздухъ.
Засѣданіе экономическаго совѣта при земской управѣ открылось при довольно торжественной обстановкѣ. За столомъ сидѣли земцы, члены управы, гласные, въ томъ числѣ даже одинъ земскій начальникъ, два агронома, докторъ, ветеринарный врачъ. Кругомъ на стульяхъ и скамьяхъ размѣстились делегаты, уполномоченные отъ сельскохозяйственныхъ обществъ и просто приглашенные въ качествѣ свѣдущихъ людей. Повѣстки о засѣданіи были разосланы на спѣхъ и сначала управа опасалась малолюдства. Кромѣ того, деревенская страда была въ полномъ разгарѣ и можно было предполагать, что часть приглашенныхъ поневолѣ останется дома. Тѣмъ не менѣе, опасенія эти не оправдались. Делегаты стали являться съ шести часовъ утра. Многіе были немытые, въ пыли, прямо съ дороги. Они получили повѣстки слишкомъ поздно и ѣхали всю ночь, чтобы попасть во время на засѣданіе. Двое пришли пѣшкомъ за шестьдесятъ пять верстъ. Нѣсколько человѣкъ явились безъ приглашеній; они представляли полномочія и настойчиво просили допустить ихъ къ участію въ совѣтѣ.
Глубина залы была переполнена публикой. Впереди сидѣли мѣщане, нѣсколько купцовъ, аптекари. Группа земскихъ служащихъ стояла у дверей. Сзади толпились крестьяне. Ихъ было много, человѣкъ до двухсотъ. День былъ воскресный и половина базара, отторговавшись, вмѣсто того чтобы отправиться въ чайную, собралась сюда послушать, о чемъ будутъ говорить на совѣтѣ.
Въ залѣ было довольно темно и публику было плохо видно. Одинъ разъ въ заднихъ рядахъ произошло небольшое смятеніе, но оно тотчасъ же улеглось. Я послѣ узналъ, что смятеніе произвелъ гороховый спектръ, проникшій, вслѣдъ за толпой въ открытыя двери. Судя по описанію, это былъ наивный провинціальный призракъ «явно секретнаго» вида. Довольно сказать, что изъ подъ штатскаго пальто у него выглядывали синіе суконные штаны съ форменнымъ кантомъ. Недвусмысленный ропотъ его сосѣдей заставилъ его тотчасъ же очистить позицію и возвратиться вспять.
Зато фигуры уполномоченныхъ ясно выступали предъ нами по тремъ сторонамъ стола. Почти всѣ были одѣты довольно бѣдно. У многихъ сапоги были съ изъяномъ и одежда въ заплаткахъ. По деревенскому опредѣленію: — «Тѣ, что съ дырками, — хулиганы. А „сознательные“ изъ тѣхъ, что съ заплатками». — Молодежь щеголяла въ короткихъ пиджакахъ и бѣлыхъ косовороткахъ съ кожанымъ поясомъ, что составляетъ посильное народное подражаніе бѣлымъ воротничкамъ культурныхъ классовъ. Руки у нихъ обросли мозолями и были тверды, какъ желѣзо. Ихъ щеки были обвѣтрены и шеи сожжены дотемна отъ работы подъ солнцемъ и открытымъ небомъ. За то лица у нихъ были молодыя, славныя; открытые взгляды, полные пробужденнымъ сознаніемъ и напоминавшіе учащуюся молодежь. Не даромъ молодое крестьянство настойчиво называетъ себя «сознательной партіей».
Большинство уполномоченныхъ все-таки принадлежало къ среднему возрасту. У нихъ были широкія бороды, нерѣдко подернутыя просѣдью, суровые глаза и лобъ въ морщинахъ.
