— Мы упущенные, опозданные люди, — заключаетъ онъ. — Надо хоть молодежь просвѣтить, чтобы не были такіе тумаки, какъ мы.
Этотъ ораторъ затронулъ первое больное мѣсто современной деревни, — недостатокъ образованія. Нѣсколько человѣкъ въ разныхъ углахъ зала требуютъ слова.
— Зачѣмъ заграждаютъ намъ науку? — кричитъ маленькій лысый человѣкъ съ нервнымъ лицомъ. — Я дѣтей своихъ ненавижу, за то что они невѣжи…
— Зачѣмъ ограничиваютъ программу, — кричатъ въ другомъ углу, — пусть будетъ ограничено въ меньшемъ, а не въ большемъ. Что больше, за то спасибо наше…
— Другимъ людямъ можно книжки читать. Насъ крестьянъ усчитываютъ на книгахъ. Чего они боятся, Богъ ихъ знаетъ. Даютъ намъ пустяки, сказки…
— Сдѣлать постановленіе, — предлагаютъ съ разныхъ сторонъ. — Религія свободна, свобода цензуры… Слобода слова и печати.
Они произносятъ не совсѣмъ правильно, но это ничему не мѣшаетъ. Выразительность терминовъ и лозунговъ оттого нисколько не уменьшается. Въ ихъ сердцахъ слишкомъ много страсти, въ настроеніи — электричества, а въ сердцѣ — негодованія.
— А какъ намъ учиться? — снова заявляетъ лысый. — Только кулакъ, если зашибетъ сотню или двѣ, начнетъ эксплуатировать, то и учитъ своихъ дѣтей. А крестьянину бѣда. Даже керосину нѣтъ, чтобы заняться мальчику…
Старшина мордовского села Кашмасъ, высокій, рыжій, съ лохматой бородой, возвращается къ коопераціи и попутно задѣваетъ новую тему.
— Коопераціи — вещь хорошая, — говоритъ онъ, — но гдѣ ихъ примѣнять.
— У меня надѣлъ одна десятина въ восьми разныхъ мѣстахъ, по двѣ съ половиной сажени. Гдѣ тутъ ворочаться? Надо, чтобы вся земля была въ кучкѣ. Надо прибавить намъ земли, полегчить народъ.
— Зачѣмъ мнѣ общественная лавка, — разсуждаетъ мордвинъ, — когда купить не на что. Денегъ у меня полтинникъ, не стоитъ лавку заводить. Если плугъ пріобрѣсть, что имъ пахать? — земли нѣтъ. За что ни хватись… Банкъ завести, изъ банку брать будемъ, а отдавать чѣмъ? Не оттого ли просходятъ всякіе
Начинается вавилонское столпотвореніе. Мордвинъ задѣлъ за самую чувствительную струну.
Лысый делегатъ быстро протискивается къ столу. Онъ дождался своей очереди въ наиболѣе подходящую минуту и теперь онъ можетъ говорить, не опасаясь предательскаго колокольчика.
— Я практикантъ жизни, — начинаетъ онъ, — я человѣкъ трезвый. Никто не скажетъ, что я развратно живу. Каждую копейку завязываю въ девять узловъ. Что подѣлаешь? Мой отецъ понималъ, что неученые больше уважаютъ родителей, а мы понимаемъ, что наши дѣти одубѣютъ, какъ и мы одубѣли, но какъ ихъ исправить? Я чѣмъ живу, все изъ лавочки таскаю. Надо заработать четвертакъ, это стоитъ трудовъ. Пока рубль добуду, а дыра на полтора. Такъ я завертѣлся, заведу какихъ-нибудь курешекъ пятокъ, а яички другому продаю. Самъ кушать не могу, въ царствіи небесномъ покушаю. Недоимка на мнѣ, начальство теребитъ, а платить нечѣмъ. Такъ и кружусь, голову теряю. Дѣти мои на меня негодуютъ. Потому щи постныя, вода особо, квасъ особо, капуста особо, а заправить нечѣмъ. Гдѣ свинья лежитъ, тутъ мы тюрю хлѣбаемъ. Если каша уродится, такъ она безъ масла. А масло на базарѣ. А намъ снятое молоко хуже воды. Вѣчно гадаемъ, абы только свести конецъ съ концомъ.
Лысый говоритъ безъ конца. Въ рѣчи его проскакиваютъ все новые образцы и житейскіе примѣры. Наконецъ, другіе начинаютъ роптать. Они тоже хотятъ говорить. — Пусть примутъ мѣры, — заканчиваетъ лысый. — Я вполнѣ увѣренъ, что если такъ останется, то вся Россія пойдетъ врозь.
Слово переходитъ къ делегату села Супровскаго. Это высокій мужикъ съ умнымъ взглядомъ и рѣшительнымъ выраженіемъ лица. — Русская земля стоитъ на трехъ китахъ, — начинаетъ онъ, — голодъ, невѣжество, безправіе. Всѣхъ страшнѣе третій китъ… Надъ нами гнетъ хуже татарскаго ига. Ни одинъ жомъ на маслобойномъ заводѣ не давитъ такъ. У насъ прежде было меньше полиціи, а порядокъ устройства былъ получше. Теперь насъ затянули, какъ тугую супонь. Позавидовали нашему нищенскому куску, суму забрали и веревочку оторвали. Какъ теперь жить, все намъ запрещено. Только одно дозволено: дѣтей плодить нищихъ. Лучше бы то запретили…
