— Тутъ приходитъ земскій. — «Покорнѣйше прошу васъ не волноваться». — А что, правда — есть царскій указъ отъ 18 февраля? Почему вы скрывали четыре мѣсяца?..
— Писаря своего спросите, почему онъ не объяснилъ. — «Эй, писаря сюда». — А писарь убѣжалъ со схода… А земскій кричитъ: «Не волноваться!.. Вспомните сосѣдей вашихъ, село Шахово. Три года тому назадъ пришла на нихъ воинская сила, разбила, изувѣчила. И вамъ то же будетъ. Чѣмъ смуту заводить, теперь война, такое время, надо за отечество стоять!..»
— Я впереди стоялъ и отвѣчаю къ нему: — Я согласенъ стоять, но если я паду, потомъ мои дѣти пойдутъ побираться. У васъ собакъ много, а у крестьянъ подать нечего…
— Тутъ онъ разсерчалъ: «Отвести его къ дверямъ». — отошелъ шагъ къ дверямъ, на мое мѣсто вступилъ другой товарищъ, можетъ говорить еще хлещѣе меня. Такъ у насъ было сформировано, пока тотъ шампанскимъ наливался.
— А земскій опять говоритъ: «Вамъ лучше положиться на насъ. У меня есть дядя, знатный сановникъ. Онъ составилъ для васъ милостивый проектъ, чтобы примѣрно переселить васъ на казенныя земли, отъ сотворенія міра никѣмъ не паханныя. Тамъ строевого лѣсу много. И даже валежникъ по восьми саженъ».
— А мой товарищъ говоритъ: — Не хотите ли вы сами, господа дворяне, этотъ валежникъ корчевать? У насъ и такъ спины трещатъ!
Новый ораторъ быстро вскакиваетъ на скамью. Онъ тонкій и злой, въ рѣчи волнуется и сильно размахиваетъ руками.
— Земскій начальникъ, какъ чирей, — кричитъ онъ, — наболѣло отъ него. Только доткнися, ревмя ревемъ… Мы дожили до конца. Дальше жить нечѣмъ. У всего народа земельная болѣзнь. Вездѣ смута
Одинъ ораторъ смѣняетъ другого, всѣ они разсказываютъ изумительныя вещи.
— У насъ десять приговоровъ, — говоритъ одинъ, — восемь послали въ комитетъ министровъ, а два задержаны…
— Въ нашемъ уѣздѣ было собраніе, шестьдесятъ уполномоченныхъ. Полиція переписала, но крестьяне отказались разойтись…
— У насъ двадцать два человѣка, можно бы двѣсти, но это пока. Тоже выбираемъ не зря. Другіе бываютъ болтуны… Но если угодно, за нами пятьсотъ пристанутъ…
— У насъ въ одиннадцати уѣздахъ организація, гольные крестьяне. Только теперь стали интеллигенцію привлекать, да она идетъ туго…
— У насъ было собраніе въ четыреста человѣкъ изо всѣхъ селъ, рѣшили: передать всю землю въ руки народа.
— У насъ было сходбище въ пять тысячъ человѣкъ, въ городѣ, у земскаго дому. Прочитали петицію, согласились, выбрали уполномоченнаго. А онъ теперь въ Харьковской тюрьмѣ казенныхъ блохъ кормитъ…
Не менѣе поразительныя вещи они разсказываютъ о матеріальномъ состояніи деревни.
— Неурожай у насъ. Яровые на траву скосили. Коней кормить нечѣмъ, самимъ голодъ. Дѣти мрутъ, народъ пухнетъ, милостыню некому подавать…
— У насъ другой годъ подати не платятъ. Пробовали худобу продавать, никто покупать не смѣетъ. Боятся кулаки. Теперь искать перестали.
— А у насъ наберутъ недоимщиковъ въ холодну, а они всѣ не влѣзаютъ. Десятскій и пойдетъ къ старшинѣ, что не хватаетъ мѣста ихъ садить… — «Нужно ли ихъ садить! пусть постоятъ, не велики бары!» — Съ тѣмъ и набьютъ ихъ въ холодну, какъ огурцовъ въ кадку, а двери замкнутъ. Стойте тамъ!
Среди делегатовъ есть двое увѣчныхъ. У одного отрѣзаны по локоть обѣ руки, онъ потерялъ ихъ на фабрикѣ, подъ маховымъ колесомъ. У другого параличныя ноги, и онъ кое-какъ ползаетъ по землѣ при помощи двухъ костылей. Они присланы сюда, вѣроятно, какъ неспособные къ страдной земледѣльческой работѣ, которая теперь кипитъ во всѣхъ концахъ Руси. Впрочемъ, я замѣчалъ, что увѣчные часто становятся деревенскими интеллигентами. Работоспособность, покинувъ руки, уходитъ въ голову, и физическій трудъ замѣняется чтеніемъ и размышленіемъ. Повторяется старая исторія Игнатія Лойолы и Тихо де-Браге.
Безрукій делегатъ выходитъ впередъ. Онъ не можетъ дѣлать жестовъ. Быть можетъ, поэтому рѣчь его имѣетъ медленный и торжественный характеръ.
— Имѣю честь привѣтствовать первое собраніе крестьянскихъ депутатовъ для великаго дѣла земли русской. И желаю передать собранію отъ имени пославшихъ меня товарищей общій подъемъ, энергію и силу движенія, которое охватило нашу дорогую страну. Натяжка гнета, какъ тугая струна, вотъ вотъ оборвется. Они просили меня передать вамъ ту вѣру, ту надежду, и чтобы не забывать намъ, крестьянамъ, что насъ 120 милліоновъ и легко мы можемъ отмѣнить все злое надъ нами…
— Сравнивая разницу газетъ «Сына Отечества» и «День», просили передать тотъ плевокъ, котораго достойны эти самозванные пустохвалы. Какое право имѣютъ курскіе кабатчики или разные Амаліи-Карлы говорить отъ крестьянскаго имени? И просили меня передать порицаніе черносотникамъ и хулиганамъ, но выразить подлинное довѣріе интеллигенціи, нашимъ истиннымъ радѣтелямъ. Если намъ соединиться съ нашими учеными братьями изъ интеллигентовъ, то едва ли найдется сила, которая предъ нами не уступитъ.
