— Тогда явился земскій начальникъ, собралъ черную сотню, мелкихъ богачей и старшину. Послали доношеніе, куда слѣдуетъ. Потомъ созвалъ сельскій сходъ, говоритъ прямо: «Если попадутся вамъ братья Мазуренки, избейте ихъ!» — Тутъ зашумѣли: «За что?» — «Цыцъ! Молчать, не разговаривать!»
Между тѣмъ, по округѣ пошелъ слухъ, стали къ намъ являться люди изъ разныхъ волостей. — «Просятъ васъ покорно пріѣхать приговоръ писать!» — И вездѣ постановляли тоже о землѣ и о собраніи народныхъ представителей…
Засѣданіе крестьянскаго съѣзда происходитъ подъ Москвой, въ сельской мѣстности. Участвуютъ больше ста делегатовъ изъ двадцати пяти русскихъ губерній. Большая часть — великороссы, есть бѣлоруссы и хохлы. Инородцевъ нѣтъ ни одного. Есть нѣсколько газетныхъ корреспондентовъ, секретарей и пр.
Мѣстомъ засѣданія служитъ большой старый сарай, укромно расположенный въ сторонѣ отъ дороги. Несмотря на полтораста присутствующихъ, въ сараѣ полная тишина. Публика слушаетъ докладъ съ напряженнымъ вниманіемъ. Многіе встали съ мѣста и подошли къ самому столу. Другіе сидятъ на импровизированныхъ скамьяхъ изъ досокъ, положенныхъ на чурбаны и кое-какъ прибитыхъ гвоздями. Огромное большинство въ высокихъ сапогахъ, поддевкахъ и косовороткахъ. У многихъ одежда совсѣмъ старая, въ заплаткахъ. Руки у всѣхъ обросли мозолями и тверды, какъ желѣзо. Щеки обвѣтрены и шеи сожжены отъ работы подъ солнцемъ и открытымъ небомъ. Мѣстами встрѣчаются славныя молодыя лица, открытые взгляды, напоминающіе учащуюся молодежь. Но у большинства широкія бороды, часто подернутыя просѣдью, глаза у нихъ суровые и лобъ въ морщинахъ. Все молчатъ и слушаютъ, какъ въ церкви. И, несмотря на убогую обстановку, собраніе дышитъ какой-то особой торжественностью, и высокая кровля сарая, прорѣзанная въ разныхъ направленіяхъ тонкими стропилами, похожа на острый куполъ готическаго храма.
— Тогда пріѣхалъ непремѣнный членъ, — продолжаетъ ораторъ, — собралъ выборныхъ отъ всѣхъ десяти волостей на нашей сельской площади «для усовершенствованія приговоровъ». — «Пишите, — говоритъ, — только о мѣстныхъ нуждахъ, напримѣръ, о прирѣзкѣ выгона. Не вступайтесь въ высокія дѣла»!..
— Не надо!.. — Чернобородый мужикъ, стоящій въ переднемъ ряду, неожиданно вмѣшивается въ рѣчь оратора. У него голая грудь, огромная мохнатая голова. Рукава у него засучены, какъ будто бы онъ приготовился къ какой-то спѣшной работѣ. И глядя на него, я вспоминаю крылатое слово одного моего знакомца изъ саратовскихъ урядниковъ: «Кудлатые заворошились…»
— Мѣстныя нужды было прежде обсуждать, — заявляетъ чернобородый. — Теперь не время. Намъ, быть можетъ, больнѣе, что наше отечество гибнетъ, чѣмъ имъ… Пропадаетъ оно и дома, и на полѣ… ѣздятъ на насъ, душатъ, обдираютъ, какъ бѣлку, истязуютъ невинныхъ людей!..
Голосъ у чернобородаго запальчивый, съ надрывомъ, глаза горятъ мрачнымъ огнемъ. Гдѣ я видѣлъ эту зловѣщую фигуру? И вдругъ мнѣ вспоминается парижскій Салонъ, большое полотно молодого художника Лафорта: толпа идетъ въ лохмотьяхъ и шерстяныхъ колпакахъ, босикомъ, или въ деревянныхъ лаптяхъ. У всѣхъ колья, косы, желѣзныя палки. Впереди огромная чернобородая фигура съ желѣзными вилами въ рукахъ. И на вилахъ болтается какой-то ужасный, безформенный, кровавый лоскутъ…
— Двадцать пять приговоровъ, — продолжаетъ докладчикъ и поднимаетъ со стола пачку сѣрыхъ документовъ. — Сколько тысячъ подписей, а скрѣплены печатями. Люди приходили слишкомъ за 60 верстъ. А то бѣгутъ съ косовицы, по дорогѣ рѣка. Обходить греблю далеко и некогда. Вотъ они скинутъ одежду и переплывутъ на нашу сторону. Въ чемъ мать родила, приходятъ подписываться.
— Изъ другихъ волостей насъ звали, да мы сюда ѣхали. И даже на вокзалъ намъ три подписки принесли отъ новыхъ обществъ: «Что для крестьянскаго союза вы дѣлать будете, мы заранѣе согласны и во всемъ томъ спорить и прекословить не будемъ».
— Въ нашей губерніи то же самое, — говоритъ другой делегатъ. — Узнали про указъ изъ газетъ и отъ добрыхъ людей, собрались обсудить противъ этого. Старшина запретилъ и урядникъ потомужъ. Тутъ всѣ встрепенулись. Почему скрываютъ, или, можетъ, языкомъ прибалтывають?.. Вотъ будутъ народные выборные. Надо съѣхаться намъ въ селѣ Хомутахъ. Сейчасъ старшина послалъ къ земскому нарочнаго. Узнали про нашъ интересъ. Пріѣхалъ къ намъ въ четыре часа утра, засталъ насъ спящихъ, поѣхалъ, конечно, въ экономію, къ барину.
— Является въ восемь часовъ, напитавшись экономическимъ духомъ, а, можетъ, и шампанскимъ.
Публика смѣется. — Извѣстно, стаканники они, — продолжаетъ ораторъ, — чужое вино стаканами пьютъ, отъ волостного судьи до самого земскаго…
— Велѣлъ намъ собраться въ классъ, въ земскую училищу. Мы входимъ въ классъ и рѣшили: полицію не пускать. Такихъ смѣлыхъ людей новаго времени поставили у дверей, — не пускать и только. Стражники не уходятъ.
— Почему не пускаете насъ? — Потому, мы не арестанты и не японцы, чего вамъ надо на нашемъ сходѣ?.. Можетъ, намъ радости привезъ начальникъ, ласковый манифестъ.
