А любовь эта не только не угасала, как он надеялся, а разгоралась всё сильней и сильней. «Она сумасшедшая, это верно, — говорил он себе. — Но разве от этого она менее обаятельна? Есть ли на свете женщина красивее её? Всё, что есть самого изысканного и утончённого, всё, что только может пленять взор, всё это в таком изобилии сочетается в мадемуазель де Ла-Моль!» И воспоминания о минувшем счастье овладевали Жюльеном и разрушали всё, что с таким трудом воздвигал его рассудок.
Тщетно рассудок пытается бороться с подобного рода воспоминаниями, — его мучительные усилия лишь увеличивают их сладостное очарование.
Прошли сутки после того, как Жюльен разбил старинную японскую вазу, и можно без преувеличения сказать: несчастнее его не было человека на свете.
Ибо всё, что я рассказываю, я сам видел; и если я мог обмануться, видя это собственными глазами, во всяком случае, я не обманываю вас, рассказывая вам это.
Маркиз позвал Жюльена к себе; г-н де Ла-Моль, казалось, помолодел: глаза его сверкали.
— Поговорим-ка немного о вашей памяти, — сказал он Жюльену. — Говорят, она у вас замечательная! Способны ли вы выучить наизусть четыре страницы, а потом отправиться в Лондон и там повторить их? Но в точности, слово в слово?
Маркиз раздражённо мял в руках свежий номер «Котидьен», тщетно стараясь скрыть необычайную серьёзность, какой Жюльен никогда ещё не видел у него, даже когда дело касалось его процесса с де Фрилером.
Жюльен был уже достаточно опытен и понимал, что должен совершенно всерьёз принимать этот шутливый тон, которым с ним старались говорить.
— Вряд ли этот номер «Котидьен» достаточно занимателен, но, если господин маркиз разрешит, завтра утром я буду иметь честь прочитать его весь наизусть.
— Как? Даже объявления?
— В точности. Не пропуская ни слова.
— Вы ручаетесь, вы мне обещаете это? — вдруг спросил маркиз с неожиданной серьёзностью.
— Да, сударь, и разве только страх нарушить обещание мог бы ослабить мою память.
— Видите ли, я забыл вас спросить об этом вчера. Я не собираюсь заставлять вас клясться мне, что вы никогда никому не повторите того, что сейчас услышите, — я слишком хорошо знаю вас, чтобы оскорбить вас таким подозрением. Я поручился за вас. Вы поедете со мной в один дом, где соберутся двенадцать человек. Вы будете записывать в точности всё, что скажет каждый из них.
Не беспокойтесь, это будет не общий неопределённый разговор, все будут говорить по очереди. Конечно, это не значит, что будет соблюдаться строгий порядок, — добавил маркиз, снова переходя на лёгкий, шутливый тон, который был ему так свойствен. — Пока мы будем беседовать, вы испишете страниц двадцать, потом мы вернёмся с вами домой и выкроим из этих двадцати страниц четыре. И вот эти четыре странички вы мне и прочтёте завтра наизусть вместо всего номера «Котидьен». А затем вы тотчас же уедете: вы отправитесь на почтовых и будете разыгрывать из себя молодого человека, путешествующего ради собственного удовольствия. Ваша задача будет состоять в том, чтобы ни одна душа вас не заметила. Вы приедете к очень высокопоставленному лицу. Там уже вам потребуется проявить некоторую ловкость. Дело в том, что вам надо будет обмануть всех, кто его окружает, ибо среди его секретарей, среди слуг его есть люди, подкупленные нашими врагами; они подстерегают наших посланцев и стараются перехватить их. У вас будет рекомендательное письмо, но оно, в сущности, не будет иметь никакого значения.
Как только его светлость взглянет на вас, вы вынете из кармана мои часы — вот они, я вам даю их на время вашего путешествия. Возьмите их, чтобы они уже были у вас, а мне отдайте ваши.
Герцог сам соизволит записать под вашу диктовку эти четыре страницы, которые вы выучите наизусть.
Когда это будет сделано — но отнюдь не раньше, заметьте это себе, — вы расскажете его светлости, если ему будет угодно спросить вас, о том заседании, на котором вы сегодня будете присутствовать.
Я думаю, в дороге вам не придётся скучать, ибо между Парижем и резиденцией министра найдётся немало людей, которые почтут за счастье пристрелить аббата Сореля. Тогда его миссия будет окончена, и полагаю, что дело наше весьма затянется, ибо, дорогой мой, как же мы сумеем узнать о вашей смерти? Ваше усердие не может простираться до того, чтобы самому сообщить нам о ней.
