Отправляйтесь же немедленно и купите себе костюм, — сказал маркиз, снова переходя на серьёзный тон. — Оденьтесь так, как это считалось в моде, ну, скажем, тому назад два года. Сегодня вечером вы должны иметь вид человека, мало заботящегося о своей внешности. А в дороге, наоборот, вы должны быть таким, как обычно. Это вас удивляет? Я вижу, что подозрительность ваша уже угадала? Да, друг мой, одно из почтенных лиц, чью речь вы услышите, вполне способно сообщить кое-кому некоторые сведения, на основании коих вас отлично смогут угостить ну хотя бы опиумом на каком-нибудь гостеприимном постоялом дворе, где вы остановитесь поужинать.
— Лучше уж дать тридцать лье крюку, — сказал Жюльен, — и не ехать прямой дорогой. Я полагаю, речь идёт о Риме...
У маркиза сделался такой надменный и недовольный вид, какого Жюльен не видал у него со времени Бре-ле-О.
— Об этом, сударь, вы узнаете, когда я сочту уместным сообщить вам это. Я не люблю вопросов.
— Это был не вопрос, — горячо возразил Жюльен. — Клянусь вам, сударь, я просто думал вслух, я искал про себя наиболее безопасный путь.
— Да, похоже на то, что ваши мысли витали где-то очень далеко. Не забывайте, что посланник, да ещё в ваши годы, ни в коем случае не должен производить впечатление, что он посягает на чьё-то доверие.
Жюльен был чрезвычайно смущён — действительно, он сглупил. Его самолюбие пыталось найти оправдание и не находило его.
— И учтите ещё, — добавил г-н де Ла-Моль, — что стоит только человеку сделать глупость, как он пытается тотчас же сослаться на свои добрые намерения.
Час спустя Жюльен уже стоял в передней маркиза с видом подчиненного; на нём был старомодный костюм с галстуком сомнительной белизны, и во всей его манере держать себя было что-то тупо педантичное.
Увидя его, маркиз расхохотался, и только после этого Жюльен получил полное прощение.
«Уж если и этот юноша предаст меня, — думал г-н де Ла-Моль, — то кому можно довериться? А когда действуешь, неизбежно приходится кому-нибудь доверяться. У моего сына и у его достойных друзей такой же закваски, как он, смелости и верности хватило бы на сто тысяч человек: если бы пришлось драться, они бы пали на ступенях трона, и умеют они всё... всё... да вот только не то, что необходимо в данную минуту. Чёрта с два, да разве среди них найдётся хоть один, который мог бы выучить наизусть четыре страницы текста и проехать сотню лье, не попавшись? Норбер сумеет пойти на смерть, как и его предки, но ведь на это способен и любой рекрут...»
И маркиз впал в глубокую задумчивость. «Да и на смерть пойти, пожалуй, этот Сорель тоже сумеет не хуже его», — подумал он и вздохнул.
— Ну, едем, — сказал маркиз, словно пытаясь отогнать неприятную мысль.
— Сударь, — сказал Жюльен, — покуда мне поправляли этот костюм, я выучил наизусть первую страницу сегодняшнего номера «Котидьен».
Маркиз взял газету, и Жюльен прочёл на память всё, не сбившись ни в одном слове. «Превосходно, — сказал себе маркиз, который в этот вечер сделался сущим дипломатом. — По крайней мере юноша не замечает улиц, по которым мы едем».
Они вошли в большую, довольно невзрачного вида гостиную, частью отделанную деревянными панелями, а местами обитую зелёным бархатом. Посредине комнаты хмурый лакей расставлял большой обеденный стол, который затем под его руками превратился в письменный при помощи громадного зелёного сукна, испещрённого чернильными пятнами, — рухляди, вытащенной из какого-нибудь министерства.
Хозяин дома был высоченный, необыкновенно тучный человек; имя его ни разу не произносилось; Жюльен нашёл, что своей физиономией и красноречием он похож на человека, который всецело поглощён своим пищеварением.
По знаку маркиза Жюльен примостился в самом конце стола. Дабы соблюсти подобающий вид, он принялся чинить перья. Украдкой он насчитал семь собеседников, однако он видел только спины их. Двое из них, казалось, держали себя с г-ном де Ла-Молем как равные, остальные обращались к нему более или менее почтительно.
Вошёл без доклада ещё какой-то господин. «Странно! — подумал Жюльен. — Здесь даже не докладывают о том, кто входит. Или это мера предосторожности в честь моей особы?» Все поднялись с мест, приветствуя вошедшего. У него были те же весьма почётные ордена, как и у тех троих, кто уже присутствовал в гостиной. Говорили совсем тихо. Жюльен мог судить о новоприбывшем, руководясь только чертами его лица и его фигурой. Он был низенький, коренастый, краснощёкий, в его поблёскивающих глазках нельзя было прочесть ничего, кроме свирепости дикого кабана.
Появившаяся почти немедленно вслед за ним другая особа, совсем иного вида, сразу отвлекла внимание Жюльена. Это был очень высокий, чрезвычайно худой человек; на нём было надето три или четыре жилета. Взгляд у него был благожелательный, манеры учтивые.
«Лицом — вылитый епископ Безансонский», — подумал Жюльен. Человек этот был духовного звания; ему можно было дать лет пятьдесят — пятьдесят пять, и вид у него был поистине святоотческий.
