— И подумать только, сам мэр ничего тут поделать не мог, — заметил третий. — А уж какой роялист лютый, дальше некуда, только вот разве что не ворует!
— Не ворует? — подхватил ещё один. — Наша птичка не лапает, она на лету хапает! Да у них одна общая мошна, все туда валят, а к концу года поделят. Смотрите, вот тут Сорелев мальчишка, пойдём-ка отсюда по-хорошему.
Жюльен вернулся домой в самом скверном настроении; г-жа де Реналь сидела очень грустная.
— Вы с торгов? — спросила она.
— Да, сударыня, и меня там приняли за шпиона господина мэра.
— Ах, если бы он меня послушался и уехал куда-нибудь на это время!
В эту минуту вошёл г-н де Реналь, чрезвычайно мрачный. За обедом никто не проронил ни слова. Г-н де Реналь велел Жюльену сопровождать детей в Вержи; ехали все невесёлые. Г-жа де Реналь утешала мужа:
— Пора бы уж вам, друг мой, привыкнуть.
Вечером все молча уселись у камина; только потрескивание буковых поленьев нарушало тишину. Случается, что в самых дружных семьях наступают такие тоскливые минуты. Вдруг один из мальчиков радостно закричал:
— Звонок! Звонок!
— А, чёрт! Если это господин де Сен-Жиро вздумал донимать меня под видом благодарности, так я ему выложу всё, что думаю. Это уж слишком! В сущности, он всем обязан господину Вально, а я только скомпрометирован. Ну что, если проклятые якобинские газеты подхватят этот анекдотик и будут надо мной всячески потешаться?
Лакей распахнул дверь, и следом за ним в комнату вошёл очень красивый господин с пышными чёрными баками.
— Господин мэр, я синьор Джеронимо. Вот письмо от кавалера де Бовези, атташе при неаполитанском посольстве; он передал мне его для вас в день моего отъезда, всего девять дней тому назад, — весело добавил синьор Джеронимо, поглядывая на г-жу де Реналь. — Синьор де Бовези, ваш кузен и мой близкий друг, сударыня, говорил, что вы знаете итальянский язык.
Весёлый неаполитанец внёс неожиданное оживление в этот скучный вечер. Г-жа де Реналь захотела непременно угостить его ужином. Она подняла весь дом на ноги, ей хотелось во что бы то ни стало заставить Жюльена забыть о том, что его сегодня дважды чуть не в лицо обозвали шпионом. Синьор Джеронимо, знаменитый певец, человек вполне светский, был вместе с тем очень весёлым, жизнерадостным человеком, — ныне эти качества уже несовместимы во Франции. После ужина он спел с г-жой де Реналь маленький дуэт, а потом развлекал общество всякими занимательными рассказами. Когда в час ночи Жюльен сказал детям, что пора идти спать, они жалобно взмолились.
— Мы только ещё немножко послушаем, последнюю историю! — сказал старший.
— Эта история про меня, синьорино, — сказал синьор Джеронимо. — Восемь лет тому назад, когда я, как вы теперь, был учеником, я учился в Неаполитанской консерватории... Я хочу сказать, что мне было столько же лет, сколько вам, но я не имел чести быть сыном прославленного мэра прелестного городка Верьера.
При этих словах г-н де Реналь вздохнул и посмотрел на жену.
— Синьор Дзингарелли, — продолжал молодой певец, слегка утрируя свой акцент, отчего дети так и покатывались с хохоту, — мой синьор Дзингарелли был ужасно строгий учитель. Его не любили в консерватории, а он хотел, чтобы все вели себя так, как если бы его очень любили. Я часто ухитрялся удирать потихоньку. Я отправлялся в маленький театрик Сан-Карлино и там слушал самую божественную музыку, но — бог ты мой! — как раздобыть восемь монеток, восемь су, которые надо заплатить за входной билет? Такая громадная сумма! — говорил он, поглядывая на детей, а они прыскали со смеху. — Как-то синьор Джованноне, который был директором Сан-Карлино, услышал, как я пою, — мне было тогда шестнадцать лет, — он сказал: «Этот мальчик — сущий клад».
— Хочешь, я тебя возьму к себе, милый мальчик? — говорит он мне.
— А сколько вы мне дадите?
— Сорок дукатов в месяц.
А ведь это, господа, ни много ни мало сто шестьдесят франков! Мне показалось, словно передо мной рай открылся.
— Ну, а как же, — говорю я Джованноне, — как же устроить, чтобы строгий синьор Дзингарелли отпустил меня?
— Lascia fare a me.
— Предоставь это мне! — вскричал старший из мальчиков.
— Совершенно верно, мой юный синьор. Так вот синьор Джованноне говорит мне: «Caro[77], подпиши-ка прежде всего вот этот контракт». Я подписываю. И он сейчас же даёт мне три дуката. Я в жизнь свою таких денег не видывал. А затем объясняет мне, как я должен действовать.
На другой день я испрашиваю аудиенцию у грозного синьора Дзингарелли. Его старый лакей ведёт меня к нему в комнату.
— Что тебе от меня надо, сорванец? — спрашивает Дзингарелли.
— Маэстро! — говорю ему я. — Я пришёл покаяться во всех моих проступках. Никогда больше я не буду удирать из консерватории и лазить через забор. Я буду теперь учиться вдвое прилежнее, чем раньше.
— Если бы я не боялся испортить самый прекрасный бас, какой я когда-либо слышал, я бы тебя посадил под замок на хлеб и на воду, негодник; ты бы у меня посидел так недельки две.
