— Маэстро, — опять начинаю я, — я теперь буду у вас самым примерным учеником во всей консерватории, credete a me[78]. Но я только прошу, не откажите исполнить мою просьбу: если к вам кто-нибудь явится просить, чтобы я пел где-нибудь, не отпускайте меня. Умоляю вас, скажите, что вы не можете!
— Да кому же в голову придёт просить у меня такого шалопая? Да разве я когда-нибудь позволю тебе уйти из консерватории? Да ты что, смеяться надо мной вздумал? А ну-ка, вон отсюда! Сию минуту вон! — кричит он, а сам старается пнуть меня ногой в зад. — Смотри, попадёшь у меня под замок на хлеб и на воду.
Через час сам синьор Джованноне является к директору.
— Я пришёл просить вас, — говорит он, — сделайте милость, от вас зависит моё счастье, — отдайте мне Джеронимо, пусть он попоёт у меня эту зиму, а я тогда смогу дочку замуж выдать.
— На что тебе этот сорванец? — кричит ему Дзингарелли. — Да я и слышать об этом не желаю! Не отдам ни за что! А кроме того, если бы я даже и отпустил его, он сам никогда не согласится бросить консерваторию: он только что клялся мне в этом.
— Ну, если только за этим дело, — важно ответствует Джованноне, доставая из кармана мой контракт, — carta canta[79], — вот его подпись.
Тут Дзингарелли рассвирепел, чуть звонок не оборвал.
— Выгнать, — кричит, — сейчас же выгнать Джеронимо вон из консерватории! — А сам весь трясётся от ярости.
Так меня и выгнали. Ну и хохоту было! И в тот же вечер я уже пел арию del Moltiplico: Полишинель{80} собирается жениться и считает по пальцам, что ему надо купить себе для обзаведения хозяйством, и каждый раз сбивается со счёта.
— Ах, сударь, будьте так добры, спойте нам эту арию! — сказала г-жа де Реналь.
Джеронимо запел, и все хохотали до слёз. Синьор Джеронимо отправился спать, когда уже пробило два часа; он очаровал всю семью своими приятными манерами, своей любезностью и весёлым нравом.
На другой день г-н и г-жа де Реналь вручили ему письма, которые были ему нужны для представления к французскому двору.
«Вот так-то везде, одна фальшь, — рассуждал сам с собой Жюльен. — Сейчас синьор Джеронимо покатит в Лондон на шестидесятитысячное жалованье. А без ловкости этого директора Сан-Карлино его божественный голос стал бы известен, может быть, на десять лет позднее... Нет, честное слово, по мне — лучше быть Джеронимо, а не Реналем. Правда, его не так уважают в обществе, но зато у него нет таких неприятностей, как, скажем, эти торги, да и живётся ему куда веселей».
Жюльен удивлялся самому себе: те недели, которые он провёл в полном одиночестве в Верьере, в пустом доме г-на де Реналя, он чувствовал себя очень счастливым. Отвращение, мрачные мысли охватывали его только на званых обедах, а в остальное время один во всём доме, он мог читать, писать, думать и никто не мешал ему. Его ослепительные мечты не нарушались поминутно горькой необходимостью угадывать движения низкой душонки, — да ещё мало того — ублажать её разными хитростями или лицемерными словами.
Быть может, счастье вот здесь, совсем рядом? Ведь на такую жизнь не нужно много денег: достаточно жениться на Элизе или войти в дело Фуке... Но путник, поднявшись на крутую гору, с великим удовольствием отдыхает на её вершине. А будет ли он счастлив, если его заставят отдыхать вечно?
Госпожу де Реналь одолевали страшные мысли. Несмотря на все свои благие намерения, она не утерпела и рассказала Жюльену всю историю с торгами. «Я, кажется, готова ради него нарушить все мои клятвы», — думала она.
Она, не задумываясь, пожертвовала бы жизнью, чтобы спасти мужа, если бы жизнь его была в опасности. Это была такая благородная и романтическая натура, для которой видеть возможность великодушного поступка и не совершить его является источником столь тяжких угрызений совести, как если бы она уже была повинна в преступлении. И, однако, у неё иногда бывали такие страшные дни, когда она не могла отделаться от мысли о том, какое это было бы счастье, если бы она вдруг овдовела и могла выйти замуж за Жюльена.
Он любил её сыновей гораздо больше, чем их любил отец, и они, несмотря на всю его строгость, обожали его. Она прекрасно понимала, что, если бы она стала женой Жюльена, ей пришлось бы покинуть Вержи, где ей было дорого каждое деревцо. Она представляла себе, как бы она жила в Париже, как сыновья её продолжали бы там учиться и получили бы такое образование, что все кругом восхищались бы ими. Дети её, она сама, Жюльен — все они были бы так счастливы!
Странное действие брака, каким сделал его XIX век! Скука супружеской жизни наверняка убивает любовь, если она и была до брака, и при этом, говорит некий философ, супруги, достаточно богатые, чтобы не работать, очень скоро не знают, куда деваться от скуки, до того надоедают им мирные семейные радости. А среди женщин только очень сухие натуры не начинают в браке мечтать о любви.
