Всю дорогу конвоиры, сидевшие по бокам арестованного, не проронили ни слова. Автомашина пролетела через Рейнбург, выскочила на магистральное шоссе и, прибавляя скорость, помчалась на север. Они ехали остаток ночи и весь следующий день. Вечером, когда в маленькое зарешеченное оконце автомобиля Аркадий Павлович увидел бледную звезду, загоревшуюся на потемневшем небе, походная тюрьма остановилась. Открылись двери. Машина стояла почти впритык с распахнутыми железными воротами большого здания.
— Выходите, — коротко приказали Ильину.
Его шаги гулко простучали по цементному полу длинного коридора. По обеим сторонам мрачного каменного тоннеля на равном расстоянии друг от друга краснели двери с круглыми глазками посредине. «Тюрьма», — понял он и почувствовал, как непонятная тяжесть подкашивает ему ноги, холодом хватает за сердце. Опять все сначала… Пересиливая себя, он продолжал шагать вперед. Скрипнула дверь. Ильин почти машинально переступил порог.
Он находился в маленькой камере с высоким потолком, откуда тускло и будто нехотя светила желтая лампочка. Под самым потолком темнел сырой срез подоконника, а где-то там, за окном, мир уже накрыла черная ночь, отделенная от него пыльным стеклом и двойной решеткой. Стояла тишина, мрачная, давящая тишина, настороженная, чем-то постоянно угрожающая всем, кто здесь находился.
Ильин постучал в дверь. Ни звука. Тогда он постучал сильнее. За дверью послышался шорох, в глазке что-то мелькнуло, и тихий голос произнес:
— Шуметь нельзя.
Глазок закрылся. Ильин беспокойно зашагал взад-вперед. Ударил ногой в дверь, решительно крикнул:
— Слушайте, какого черта я здесь?
С той стороны ответили:
— Шуметь нельзя. Иначе карцер.
Аркадий Павлович понял, что требовать чего-либо бесполезно. Он сел на койку и предался размышлениям.
Вот она, цена ошибки. Когда находишься среди врагов, любая самая крошечная оплошность может уничтожить тебя. Одни сутки опоздания, и он снова в руках гестапо. И Маша. И — что самое страшное — его препарат у врага. Поразмыслив, он пришел к выводу, что сам препарат еще далеко не открытая тайна. Химики могут сколько угодно анализировать «вещество Арилъ», но секрет его производства не будет сразу разгадан. Опаснее другое: гестаповцы теперь знают, что он может создать препарат. Может, но не хочет. Значит, они будут опять принуждать его. Опять пытки? Мучения? Если бы он был один! Маша… Что сделают они с ней?
Ильин вскочил и зашагал по камере: пять шагов от двери к окну, пять обратно. В голове шумело, хотелось кричать, колотить о стенку кулаками, ногами, чем угодно!
Не в силах выдержать напряжения, Аркадий Павлович бросился на жесткий матрац и уснул. Сон был тяжелый, мучительный и беспокойный.
Когда он открыл глаза, была ночь. Окно чернело под потолком. Все, о чем он думал несколько часов назад, вернулось и завертелось нескончаемым круговоротом.
Аркадий Павлович подошел к двери и постучал. Глазок открылся.
— Позовите кого-нибудь.
— Шуметь нельзя, — буркнули с той стороны, и глазок закрылся.
Опустив голову, подавленный неизвестностью, арестованный отошел от двери.
Он не знал, сколько прошло времени. Окошко побледнело. Начинался новый день. Что принесет он?
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, на полу появилась миска и кусочек хлеба. Так кормят собак. Ильин был голоден. Но кусок не лез в горло. Он отшвырнул миску и снова зашагал из угла в угол.
Прошел весь день, потом вторая ночь, и снова настал день. Двое суток, словно две вечности. В каком он городе? Судя по времени, они отъехали довольно далеко. Нюрнберг? Мюнхен? Аугсбург? Решил спросить. Постучал, вежливо осведомился, в каком городе находится их прекрасная тюрьма.
Надзиратель не оценил юмора, буркнул свое:
— Шуметь нельзя! — и захлопнул глазок.
Наступила третья ночь. Ильин уже не шагал по камере, не думал. Все было передумано, и ничего не прояснилось. Он сидел на койке, вяло опустив руки. В голове мерзкая пустота. Сколько прошло времени? Так можно просидеть в каменном мешке годы. И никто знать не будет. Закон? Какой закон у палачей и людоедов? Есть только одна надежда: победа. Она где-то близко, вот-вот ворвется и сюда, в тыловой город фашистского райха. Доживут ли они с Машей до светлого дня? Надо, чтобы дожили.
Заскрипела дверь. Ильин встал и… замер от неожиданности.
В камеру втолкнули Машу. Дверь тотчас же закрылась.
— Аркади… — сказала она и бросилась к нему.
Ильин взял ее за плечи, посмотрел в лицо. Глаза у нее были сухие, выражение странной решимости делало лицо девушки строже и старше.
— Сядем, — попросила она.
— Как ты очутилась здесь?
— Попросила.
— И они разрешили?
— Потому что я сказала, что уговорю тебя работать. — Маша провела ладонью по его заросшей щеке. — Они поверили. И вот я с тобой. Хоть пять минут вместе.
— Ты говоришь так, словно пришла прощаться.
Маша промолчала, опустив голову.
— Говори все, — потребовал Ильин.
— Меня повесят, — тихо произнесла она. — Послезавтра утром. Так объявил начальник гестапо. За побег из лагеря.
Ильин вскочил. Он не знал, что сказать. Ее повесят!
— А если я соглашусь?
— Не надо, Аркаша. Лучше умереть.
