Гоган, которого признал даже Клемент, соблаговоливший занять одну из седельных сумок толмача, как мог развлекал гостя, охотно отвечая на его вопросы. Правда, не на все, но Эпинэ и без посторонней помощи заметил, что казария живет отнюдь не столь роскошно, как могло показаться из замка приснопамятного обжоры. Грязи и бедности тут хватало. Робер не сразу привык к тому, что в Кагете всех дворян называют казаронами, и среди них бывают как полуцари, так и полунищие, все имущество которых состоит из жены, десятка детей, парочки крестьян, хромой клячи и оравы тараканов.
Казароны, даже самые голоштанные, считали себя равными первым вельможам и усиленно презирали торговцев, ремесленников и крестьян, ну а бириссцы презирали всех кагетов оптом и в розницу, но, странное дело, веками кушали из их рук.
Робер знал, что союз «барсов» и каза́рии вынужденный. Если б не бирисские клинки, Кагету давным-давно подмяла бы Холта или Нухутский султанат. Если б не кагетские мясо и вино и не купленное на равиатские деньги гайифское оружие, бириссцам пришлось бы самим пасти коз и овец, а седые воины почитали крестьянский труд величайшим позором. Теперь «барсам» предстояло разорить житницу Талига, что, по мнению Енниоля, должно было расшатать трон Олларов. Игра казалась беспроигрышной, иначе казар на нее не согласился бы. Хитрости и пронырливости Адгемара позавидовала бы любая лиса.
Кагетского правителя прозвали Белым Лисом не только благодаря роскошным сединам и родовому гербу. Адгемар прозвищем откровенно гордился, что не помешало ему казнить некоего казарона, помянувшего его величество не с восхищением, а со смехом – дескать, на каждого лиса рано или поздно найдется волк или охотник. Возможно, так оно и будет – маркиза Эр-При не волновало, кто и когда свернет шею казаронскому предводителю, лишь бы Адгемар исполнил то, за что ему заплатили.
Раздавшийся под ухом рык Виссифа оторвал Робера от очередного переливания из пустого в порожнее. Похоже, у него в голове остались лишь две мысли – о Мэллит и о том, что он сыт Кагетой по горло, сыт в прямом и переносном смысле.
– Казарон говорит, – перевел Каллиоль, – что сейчас мы увидим стены Равиата.
– Ответьте казарону, что я счастлив, – буркнул Иноходец.
Толмач или не понял насмешки, или решил ее не замечать и что-то быстро сказал по-кагетски. Виссиф радостно ответил, гоган перевел, Эпинэ произнес очередной граничащий с оскорблением комплимент. Завязалась оживленная беседа.
Вестником счастья стал кансилльер, хотя Дик, впервые после болезни вышедший на улицу, не сразу понял, в чем дело, а поняв, не поверил собственным ушам. Ее величество удостаивает герцога Окделла личной аудиенции. Личной! Сегодня! Сейчас! Дикон уставился на эра Августа, и тот невольно усмехнулся.
– Я был против, Дикон, но Катарина настояла. Она хочет говорить с тобой наедине, и мне пришлось пообещать ей встречу, иначе было бы еще хуже.
– Хуже?!
– Катарина рискует, тайно принимая молодого человека, и не какого-нибудь «навозника», а сына Эгмонта. Я пытался ей это объяснить, безуспешно… До сегодняшнего дня ее величество проявляла похвальную осторожность, избегая бесед наедине с кем бы то ни было, но к тебе у нее особенное отношение. Надеюсь, ты будешь достаточно разумен и никому не проговоришься о свидании.
– Клянусь честью!
– Я не сомневаюсь в твоих намерениях, но ты можешь случайно проболтаться. Если, к примеру, слишком много выпьешь…
– Я не пью. Матушка мне говорила…
– Совсем не пить не слишком разумно, Ричард, это возведет стену между тобой и другими людьми, однако во всем следует знать меру. Если ты за вечер выпьешь бутылку-другую, с тобой ничего не случится; впрочем, о вине мы поговорим потом. Сейчас мы с тобой отправимся в аббатство Святой Октавии. Ее величество раз в неделю молится в октавианском храме, а затем отдыхает в монастырском саду. Аббатиса – наш друг, хоть и олларианка. Она понимает, что у королевы нет иной возможности встретиться с сыном Эгмонта без его господина. Мы все рискуем, Дикон, а больше всех Катарина: Дорак ищет повод для развода.
– Но, эр Август, разве ее величество не желает…
Дик сообразил, что перешел все границы, и замолчал, однако кансилльер только улыбнулся. Отчего-то от этой улыбки юноше стало очень больно.
– Больше всего на свете Катарина Ариго хотела бы вернуться в свой родной замок, но ее никто не отпустит. Отвергнутую королеву сначала ждет позор, потом – монашеское покрывало или яд. Но даже будь впереди не смерть, а свобода и любовь, она осталась бы до конца… Я гордился бы такой дочерью, эта девочка знает, что такое долг; надеюсь, ты тоже, а теперь идем. Когда будешь выходить из кареты, поплотнее закутайся в плащ, у тебя слишком приметное платье.
