Отец говорил – если не знаешь, что делать, начни с самого неотложного. Сейчас нужно напоить Сону. Адуаны говорят, что их лошади умеют находить воду, но мориска выросла в конюшне, а не в степи. Может, все-таки доехать до башни? Вдруг там кто-нибудь да есть, на развалины она не похожа – все зубцы целы…
Юноша тронул поводья, и в тот же миг черная колонна на багровом бархате задрожала и исчезла. Дикон открыл и закрыл глаза, не понимая, когда он лишился рассудка – сейчас или полчаса назад, а потом навалился страх. Охвативший полнеба пожар напоминал о Закате, поджидающем грешных и неправедных.
В детстве Дик боялся смотреть в окна, выходящие на запад, ведь оттуда, из-за огненной грани, в Кэртиану пробирались демоны. Кормилица говорила, что по вечерам нельзя верить никому – мирный путник может оказаться перевертышем, принявшим облик знакомого человека, кошка или кот – рыцарем-оборотнем или преступной красавицей, убившей собственного мужа. Полузабытые надорские страхи оживали, как оживают по весне змеи и жабы. Когда-то слышанные истории становились достоверными, а в темнеющей степи таился кто-то ужасный и всесильный.
Леворукий помогает своим любимцам. Если человек преступает грань, отделяющую малое зло от великого, он после смерти избегает Первого Суда. Закатные твари бродят по земле, меняя обличья. Они боятся лишь эсператистской молитвы, но Франциск Оллар разрушил аббатства, изгнал монахов и священников, запретил носить эсперы… Дик был тайно посвящен в эсператизм, но его защитная звезда осталась в Надоре, а слова молитв, как назло, вылетели из головы. Юноша помнил лишь самое начало:
Дальше в памяти был провал, а искаженные или неправильно произнесенные слова «Ураторе» привлекают слуг Леворукого, как пролитая кровь привлекает хищных рыб южных морей.
Дик застыл в седле, боясь не то что шевелиться – дышать. По спине тек холодный пот, сердце бешено колотилось, а глаза не могли оторваться от кровавой полосы, в которую превратился горизонт. Страх всадника передался и Соне, кобыла дрожала мелкой дрожью, даже не пытаясь дотянуться до травы, а потом на них выскочило что-то светлое и большое. Святой Алан, Лово!
Сона всхрапнула и попятилась, собака вильнула обрубком хвоста и задрала морду, но не залаяла. Радость, охватившая было Дика, уступила место еще большему ужасу. Это не Лово, это слуга Леворукого! Сегодня убили слишком многих, их кровь притянула к себе закатных тварей…
– Отыскался, жабу их соловей!
Прекрасней этих слов Повелитель Скал не слыхал в своей жизни ничего. Лово и впрямь был Лово, с ним был Коннер, за которым угадывалось еще человек пятнадцать. Адуаны… Юноша нервно сглотнул, пережитый ужас требовал выхода, все равно какого.
– Как ты разговариваешь с герцогом Окделлом?!
– Да как надо, так и говорю!.. Я тебе, барчук хренов, по роже не смазал, только чтоб парни не видели, как я оруженосца Прымпирдора луплю!
– Монсеньор… – задохнулся от поразившей его самого ярости Дик. – Да твой Монсеньор… убийца и отродье предателя!
– Да, мой! И его, – таможенник указал рукой на одного из своих парней, – и его, и вот его тоже! Потому как мы ему верим. Он не сопли мазать сюда пришел, а седунов колотить, а уж мы ему подмогнем.
– Вы – ему? – Дик зло и, как ему показалось, гордо рассмеялся. – Да он вас и за людей-то не считает!
– Может, Монсеньор и держит нас за дерьмо, – отрезал Коннер, – только вы, барчуки, для него не дороже, а для покойника твоего дерьмом были только мы. Кончай беситься, я тебя подрядился назад приволочь и приволоку, а дурить станешь – поперек седла привяжу. Как барана.
То, что это не шутка, Дик понял сразу. Юноша постарался как можно равнодушней пожать плечами, но на Коннера это, похоже, впечатления не произвело. Адуан, не глядя на Дика, заворотил коня, пришлось последовать его примеру.
Запад совсем погас, и ночь окончательно завладела Варастой. Откуда-то сбоку раздался дикий скрежещущий вопль, однако никто даже не обернулся; видимо, это орало какое-то животное. Теперь Дику было стыдно пережитого ужаса; ему вообще было стыдно.
До самого лагеря Коннер не проронил ни слова. Они ехали по черной неуютной степи под насмешливыми звездами и молчали. Всё – тьма, вспыхивающие на горизонте синие искры, запах полыни, плавная рысь Соны – в точности повторяло прошлую ночь, отчего Дику стало вовсе тошно. Юноша никогда еще настолько себя не презирал. Надо ж было так опозориться, и что теперь с ним будет?
