Куры Жаймиоля и впрямь славились на весь Агарис, и не только куры. Хитрый гоган владел чуть ли не половиной «нечестивых трактиров», в которых во время самых строгих постов можно было разжиться и глотком вина, и поцелуем. Считалось, что запретные радости предназначены исключительно для иноземцев, но на поверку большинство завсегдатаев Жаймиоля принадлежали к эсператистской церкви. Робер и Альдо немного подумали и направились на улицу Сгоревшей Таможни в «Оранжевую луну», где, несмотря на пост, а может, как раз благодаря ему, угощалось множество народа.
Эпинэ с весны не бывал в приличных трактирах и почувствовал себя провинциалом, приехавшим в столицу, – нарядные люди, подобострастные слуги, дорогая посуда… Когда-то он жил среди роскоши и не замечал. Закатные твари! Робер Эпинэ никогда не жрал за чужой счет! Пирушки с друзьями – это совсем другое: сегодня угощаешь ты, завтра – я, и никто никому не должен, но чтобы вот так…
Альдо понял, почему обычно веселый приятель непривычно молчалив, и с нарочитой значительностью возгласил:
– Король обязан должным образом кормить своего маршала. Как ты думаешь, во сколько обходится Оллару Алва?
– В том-то и дело, что ни во сколько, – буркнул справедливый Эпинэ. – Ворон швыряется собственным золотом.
– Вассал не должен быть богаче сюзерена, – нахмурился Альдо.
– Настоящий хозяин Талига – не Оллар, а Дорак, – отмахнулся Робер. –
– Блистательные господа, – пухлый юноша, не похожий на обычного слугу, склонился в учтивейшем из поклонов, – покорнейше прошу вас омыть руки и проследовать за сыном моего отца. С вами желают говорить.
– И кто же? – поинтересовался Альдо, поднимая голову от истекающего жиром каплуна.
– Блистательные увидят сами. Это важные люди. Такие важные, что можно умереть.
– Умирать не надо. – Принц с некоторым сомнением посмотрел на заставленный снедью стол.
– Блистательные господа, в комнате встреч накрыт такой стол, что против этого он как роза против лебеды и тучный телец против весеннего ежа. – Гоган поцеловал собственные растопыренные пальцы. – Сам достославный Жаймиоль, узнав, кто почтит его кров, четырежды и один раз воздел руки к небесам и встал к жаровням…
Альдо не понимал ничего, Робер – тоже, но не принять приглашение становилось невозможным. Талигойцы из вежливости омочили руки в чашах с пахнущей розами водой, отерли их тонким неподрубленным полотном[40] и, предшествуемые толстяком, проследовали за плотный занавес, отделявший «Оранжевую луну» от обиталища достославного Жаймиоля. В нос пахнуло странным, ни на что не похожим запахом, исходящим от выставленных в ряд четырехглавых бронзовых курильниц, и Эпинэ едва удержался от того, чтобы присвистнуть: толстяк не преувеличивал – происходило что-то очень важное и очень странное.
Даже в дни относительного благополучия Робер никогда не бывал на защищенной половине гоганского дома[41]. Единственными не-гоганами, проникавшими в святая святых богатейших купцов и ростовщиков Золотых земель, были воры, да и то самые отчаянные. Про то, как «куницы»[42] наказывают своих обидчиков, ходили рассказы столь страшные и нелепые, что приходилось верить в их достоверность – выдумать подобное невозможно. Альдо и Робер не считали себя трусами, но не по себе стало даже им. От пары изгнанников явно чего-то хотели, и отказаться от предложенной чести будет, мягко говоря, непросто.
Вымощенный желтыми и черными плитками ход вел вверх – «куницы» не признают лестниц, а внутренние двери запирают лишь в какие-то там особенные ночи. Курильницы исчезли, значит, они уже в сердце дома.
Коридор уткнулся в очередной занавес, и сопровождающий остановился.
– Не мне, ничтожному, переступать этот порог. Да пребудет над могучими и мудрыми длань Кабио́ха.
Эпинэ, несколько невежливо отстранив принца, вошел первым. На всякий случай: поговаривали, что первый чужак, вошедший в гоганское обиталище, умрет раньше, чем второй. Кто бы ни сидел за занавеской, маршал не позволит ему причинить вред Альдо! Только вот там никто не сидел.
Комната, в которой оказался Робер, была совершенно круглой. В нее вели четыре двери, но привычных талигойцу окон не имелось. Днем свет проникал через отверстия в потолке, но сейчас на улице было темно, и гоганы зажгли массивные масляные лампы. Занавес на одной из дверей был раздвинут, и Робер счел это приглашением.
Если первый зал не имел углов, то во втором их было в избытке, царил же здесь заставленный яствами стол, вокруг которого расположились пятеро пожилых гоганов в желто-черных балахонах и один в желтом одеянии старейшины. Это зрелище окончательно лишило Робера аппетита – Эсперадора и магнусов[43] будущий герцог Эпинэ видел, хоть и издали, а старейшину «куниц» – нет, хотя слышал про достославного[44] Еннио́ля немало. Этот человек слыл слишком умным, хитрым и безжалостным даже для гогана. Что Енниоль делает в доме Жаймиоля, стоящего в гоганской иерархии на несколько ступеней ниже достославного из достославных?![45] Что здесь делают они с Альдо?!
