– Осторожней, – повторил Суза-Муза, и из трубы выплыл объемистый мешок. – Порядок?
Негаданный ужин был тяжелее, чем казалось на глаз, но юноша не сплоховал.
– Поймал… Спасибо!
– Все, безвинные узники, я удаляюсь. Полночь на носу, а у меня дел невпроворот. Счастливо оставаться…
Ричард попрощался, но Суза-Муза не откликнулся, видимо, ушел. Дик поудобней перехватил гостинец и вылез из камина.
– Вот, – сказал он, – наш ужин.
– Который недавно был Арамоновым, – засмеялся Альберто, – но кто же его принес? Беру свои слова про Придда и Колиньяра назад, на них не похоже.
– Это похоже на полное алиби. Ловко, – одобрил таинственного графа Арно. – Нам повезло, причем во всех отношениях. Остальные, надо полагать, легли натощак.
– Ошень удачно выходит, – радостно подтвердил Йоганн, – я есть совсем голодный.
– Тебе б только пожрать! – Арно дружески хлопнул Катершванца по плечу. – Хотя это дело хорошее. Ну и в лужу Арамона сел! Шестеро благородных потомков ввергнуты в узилище по ложному обвинению, а преступник разгуливает на свободе! Жаль, если граф помрет.
– Жаль, – согласился Альберто, – но и впрямь пора заканчивать. Теперь, если Суза не уймется, его Свин за руку схватит. Это или Эдуард, или Юлиус, больше некому.
– Давайте будем ужинать и думать, – предложил Норберт. – Дикон, ты хозяин. Открывай.
Ночную пирушку Суза-Муза устроил в лучшем виде. Во-первых, он догадался положить в мешок свечи и огниво, во-вторых, не поскупился на еду, да не на разваренный горох, когда-то лежавший рядом с мясом, а на роскошную ветчину, сыр, свежий хлеб и пироги с мясом и яблоками. Имелся и нож, чтобы нарезать все это роскошество. Но главным трофеем, безусловно, была тщательнейшим образом запечатанная пузатая бутыль.
Дику очень хотелось, чтобы Сузой-Музой оказался Валентин, но тот говорит иначе. Выходит, наследник Приддов струсил?! Нет, «спруты» не трусят. Валентин выполнил приказ Штанцлера, вот и все. Не вмешиваться, что бы ни случилось. Не вмешиваться и ждать своего часа! Его товарищам по заключению легко судить – они не знают, что такое королевские солдаты в родовом замке, даже Арно… Савиньяки к восстанию не примкнули.
– Та-та, – покачал головой Йоганн, обозревая разложенное на полу великолепие, – я совсем радый, что нас сюда запирали. И еще более радый буду завтра увидеть тот потекс с усами, который наш капитан называет своим лицом. Рихард, ты имеешь открывать это вино, а мы имеем нарезать хлеб, окорок и сыр.
– Это не так, – вмешался Норберт, – вино надо открывать после, чтоб не выдохлось.
– Только если оно молодое, – уточнил Паоло. – Красное вино хорошей выдержки открывают заранее, оно от этого только выигрывает. Надо выждать полчаса, а еще лучше перелить в особый кувшин.
– Сразу видно кэналлийца, – хмыкнул Арно. – Однако кувшина у нас нет, ни особого, ни простого, да и полчаса мы вряд ли продержимся. Дик, вперед!
Ричард улыбнулся и потянулся к бутылке, но подготовку к пиршеству прервал колокольный звон, глухой и дребезжащий, словно колокол был треснувшим или очень-очень старым. Дику показалось, что он бредит, но нет! Шестеро унаров, как один, повернули головы на звук. Дикон заметил, как Паоло себя ущипнул, а Йоганн сложил указательные и безымянные пальцы, отвращая зло. После чего свечка то ли погасла сама, то ли ее задул кто-то невидимый.
Звон не стихал. Старую галерею заполнило ровное металлическое гудение, а потом в дальнем конце показался зеленоватый огонек, нет – огоньки! Так светятся в лесу гнилушки, так сверкают в темноте кошачьи глаза.
Первым, глядя прямо перед собой, шествовал седой чернобровый аббат в просторном сером одеянии и с орденской совой на груди. За настоятелем по двое следовали монахи, и каждый сжимал в руке странную недобрую свечу.
Призраки, если это были призраки, приближались, и унары дружно отступили назад, прижавшись к ледяной штукатурке и жалея о том, что в ней нельзя раствориться. К счастью, пленники Арамоны устроились поужинать у выступающего из стены камина, который служил хоть каким-то прикрытием, поэтому приближающиеся танкредианцы пока не могли видеть вжавшихся в стену унаров, а унары – танкредианцев.
Колокол бил непрерывно, глуша прочие звуки, если они были, и ему отвечал второй колокол в груди Дика – так страшно юноше еще не бывало. Ричард, разумеется, слышал о монахах Лаик, под погребальный звон бредущих сумрачными коридорами в бывший храм, чтобы отпеть умерших и тех, кому еще предстоит умереть. Под взглядом мертвого аббата сквозь слои штукатурки проступают старые росписи, а бескровные губы называют тех, кто сейчас здоров, весел и уверен в завтрашнем дне, но для кого этот день уже не наступит…
