От будущей речи юношу отвлекла крыса. Та самая, что приходила в первый вечер… Серо-бурая тварь с длинным голым хвостом стояла столбиком у порога, сложив на груди передние лапки, до отвращения напоминающие человеческие ручки. В Лаик она чувствовала себя хозяйкой и никого и ничего не боялась, а зря! Ричард медленно-медленно отступил к столу – еретическая книга Ожидания, с кожаным переплетом и медными застежками, была не лучшим снарядом, но оружие унары получат лишь утром.
Сердце Дикона бешено колотилось: осенью он загадал – если удастся прикончить эту тварь, Талигойя будет свободна. Удастся сегодня убить крысу, завтра с Дораком тоже все получится… Вот и книга, тяжелая и неудобная. Юноша медленно, будто охотничья собака, двинулся вдоль стены, не сводя взгляда с добычи. Крыса не уходила, хоть и принадлежала к славящемуся своей предусмотрительностью племени. Свет лампы отражался в глазках-бусинках, жесткие – впору Арамоне – усы нагло топорщились. Ричард сделал еще шаг – крыса не шевельнулась. Искушать судьбу и дальше Дикон не решился, пущенный уверенной рукой тяжеленный том с силой шмякнулся об пол там, где мгновение назад маячила хвостатая бестия. Юноша так и не понял, попал или нет, – тварь, то ли очумевшая от страха, то ли контуженная, бросилась на обидчика, целясь в горло. Выручил ненавистный наряд унара, сшитый из толстенного сукна. Ричард оторвал от себя огрызающийся комок, с силой саданул им о стену, бросил на пол и добавил тяжелым подкованным сапогом. Все было кончено – гадина с переломанным хребтом дернулась и затихла.
С трудом отведя взгляд от все еще оскаленной морды, юноша занялся своей рукой – проклятая крыса успела-таки его укусить. Сперва Дикон хотел лишь промыть ранку, но потом вспомнил, что крысиные укусы ядовиты, и раскалил в огне лампадки ножик для заточки перьев. Боль была чудовищной, но он выдержал. Удачно, что на церемонии они будут в перчатках – не хватало объяснять всем и каждому, что у него с рукой. Только бы ранка и ожог не помешали исполнить задуманное, не могла проклятая крыса вцепиться в левую… Юноша с ненавистью взглянул на труп врага – тот исчез. Вот ведь живучая тварь! Дик готов был поклясться, что перебил ей позвоночник.
Странно, что крыса приходила лишь в первую и последнюю его ночи в «загоне», но каких только совпадений не бывает! Ложиться глупо, с таким ожогом не уснуть, да и светает уже… Ричард кое-как оделся, погасил лампу и уселся на подоконник, наблюдая, как в старый парк приходит утро. День обещал быть чудесным, долгожданный день, когда он избавится от капитана Арамоны, тряпок с гербом Олларов, постылой комнаты, вареного гороха, Эстебана с его прихвостнями. Только вместо одного «загона» его ждет другой. Они все живут в «загоне», потому что Квентин Дорак решает, кого граф Килеан-ур-Ломбах и граф Ариго могут взять в оруженосцы, а кого – нет…
После исчезновения крысы решение повторить подвиг Алана утратило половину привлекательности. Дурная примета! Может, он и убьет Дорака, но и сам…
Скрипнула не запираемая в последнюю ночь дверь, и юноша узрел братцев Катершванцев. Норберт с Йоганном, уже полностью готовые и необычайно серьезные, проследовали в комнату, оттеснив Ричарда к окну. Загородив собой выход, Йоганн прогудел:
– Мы видим, ты не так!
– Да, Ричард, – покачал головой Норберт, – ты вернулся вчера очень недовольным. Что плохого ты узнавал?
– Ничего, – попытался улыбнуться Ричард, пряча руку за спину, – просто устал.
– Мы есть твои друзья, – голубые глаза Йоганна смотрели укоризненно, – а ты есть очень плохой врун. Ты уехал с одним лицом, а приехал с другим.
Ричард поглядел на близнецов. Сказать? Катершванцы хоть и не Люди Чести, но родичи фок Варзов и настоящие друзья.
– Меня отправят домой.
– Но разве это есть плохо? – На лице Йоганна застыло недоумение. – Ты столько раз говаривал про желанность ехать в замок Надор. Или я не так?
– Так, но я согласился остаться в Олларии. Двое Людей Чести хотели взять меня в оруженосцы, но им запретили. Дорак запретил.
– Не понимаю. Имена оруженосцев кричат прямо на плац. Та-та… это все знают. Если крикнут тебя, никто не скажет «нельзя». Это есть нарушение порядка.
А ведь Йоганн прав.
Людей Чести в столице не так уж и мало, неужели они допустят, чтобы сына Эгмонта с позором отправили в имение? Реджинальд, как и Эйвон, вечно ждет худшего. Отец смеялся, что, если светит солнце, граф Ларак не успокоится, пока не пойдет дождь.
В конце концов, что такого сказал кузен? Что на Высоком Совете Дорак намекнул на свое нежелание видеть Ричарда Окделла при дворе? Ну и что? «Совет» лжекардинала в сравнении со словом чести ничто!
– Ты прав, Йоганн. – Ричард улыбнулся богатырю. – А сами вы не передумали?
