– Нет, – покачал головой Норберт, – мы не можем передумывать. Бергмарк – ключ от Талига. Хайнрих Жирный хочет войны, мы нужны на границах. Маршал фок Варзов писал его величеству. Он приедет сам, если сможет оставить армию. Мы не можем стать оруженосцами, нас есть двое. Мы не можем быть один – здесь, другой – там, мы близнецы Катершванц, и мы должны бывать вместе и воевать с Хайнрихом. Но мы не будем умирать завтра, мы еще обязательно увидимся с тобой и победим. Как говорите вы, Люди Чести, – так и будет!
– Так и будет! – А крысу он все-таки убил, и она уползла умирать…
– Что ты делал с рукой?!
– Обжегся.
– Надо перевязывать и мазать целебным бальзамом. Мы имеем хороший бальзам. Йоганн сейчас его доставит…
В день святого Фабиана Арнольд Арамона глядел на мир генералом, если не маршалом. В парадном плаще и шляпе с роскошными перьями он сидел на огромном белом коне, излучая гордость и самодовольство, но его воспитанники не имели счастья лицезреть своего наставника. Двадцать «жеребят» застыли на замощенной белыми и черными плитами площади Святого Фабиана спиной к повелителю «загона» и лицом к королю и Высокому Совету.
Его величество Фердинанд Второй, ее величество Катарина и его высокопреосвященство Сильвестр в окружении придворных восседали на крытой галерее, увитой гирляндами из кедровых ветвей и пунцовых гвоздик[85]. Чтобы как следует рассмотреть Лучших Людей, требовалось задрать голову, а это было строжайшим образом запрещено распоряжающимся церемонией генералом Манриком. Сам Манрик в сопровождении оруженосца и гвардейских офицеров медленно обошел застывших юнцов и отступил к подножию Фабиановой колонны. Дик видел недоброе длинное лицо, обрамленное редеющими темно-рыжими волосами – в этой семье все были рыжими. Манрики не принадлежали к Людям Чести. Их предок, бывший чуть ли не сыном гоганского повара, пристал к Франциску Оллару, когда тот носил оскорбительное прозвище Бездомный Король. Как зовут именно этого Манрика, Дикон не помнил – имена и родословные «навозников» Людям Чести без надобности.
Генерал махнул платком, горнисты протрубили «Слава королю Талига», раздалась барабанная дробь и звуки флейты. Вперед выступил высокий человек в черном и белом, в руках которого красовался внушительный свиток. Еще один свиток торжественно развернули на переносной конторке, к которой встал длинный лысеющий писец, готовясь записывать, кто из Лучших Людей изъявит желание взять себе оруженосца и кого именно. Барабанный бой смолк, и герольд начал хорошо поставленным голосом:
