– Вернее, Дорак не пойдет на союз с этим лисом, – буркнула Матильда, забыв, что нужно быть глупее собеседника. – Адгемар, если ему хорошо заплатят, собственные уши продаст, не то что союзников.
– Вы совершенно правы, рисковать нашим дорогим Альдо мы не можем, каза́р не тот, кому следует доверять. И вместе с тем предложения кажутся весьма заманчивыми. К счастью, у нас есть маркиз Эр-При, он может заменить своего сюзерена.
Твою кавалерию… Она замечталась и пропустила что-то в самом деле важное, дура старая.
– Эпинэ в состоянии сам решить, куда и зачем ему ехать, – отрезала Матильда, – я не хочу разлучать его с Альдо. Если Адгемару что-то нужно от Раканов, пусть и обращается к Раканам. Я весьма ценю вашу дружбу и вашу помощь, барон, но чем больше посредников, тем больше непонимания.
– Значит ли это, что посол Кагеты может нанести вам визит?
– Разумеется, барон. Это я и имею в виду.
Вот и прекрасно. Послу в любом случае придется рассказать все с самого начала, а она возьмет себя в руки и не станет витать в облаках, тем более что облака эти давным-давно рассеялись.
– В таком случае разрешите откланяться, уже поздно.
– До свидания, сударь.
Кто же это сказал, что в визитах Питера Хогберда есть особенная прелесть? Дескать, радость, которую испытываешь, глядя, как за бароном закрывается дверь, перевешивает огорчение, вызванное видом его физиономии, но неужели Адриан умирает? А почему бы и нет – бедняга болен уже давно, и ему под восемьдесят. А тогда? Сколько же было ему тогда? Ей – шестнадцать, Анэсти двадцать два, а Адриану… Около тридцати. Он хотел, чтобы Матильда осталась в Агарисе, а она, дура, ни кошки не поняла! Дурище был нужен только Анэсти с его голубыми глазками и нытьем, а теперь поздно… Шад не вернулся, а белокурый «лев»[88] стал Эсперадором и теперь умирает. Ему уже все равно, да и ей тоже.
Матильда тихонько свистнула, призывая Мупу. О политике она подумает завтра, а сегодня помянет молодость старым кэналлийским. И вообще нет ничего глупее расчувствовавшихся старух. Что прошло, то прошло.
В глубине дома раздался истошный вопль, и Робер с готовностью проснулся. Самая противная действительность была лучше сна, где он оказался одной из голов дурацкого Зверя. Перед ним стоял огромный короб, наполненный вареной морковью; ее следовало съесть во имя победы Раканов, но, сколько Робер ни жевал, проклятая морковка не убывала.
Когда неизвестная женщина вырвала Иноходца из объятий кошмара, он еще ощущал ненавистный сладковатый привкус. Робер вскочил и высек огонь, думая лишь о том, чем бы запить приснившуюся муть. За окошком висела густая синяя мгла; судя по всему, ночь едва перевалила за половину, можно спать и спать. В буфете отыскалась бутылка «Девичьих слез» – последняя из принесенных Мэллит, но откупорить ее маркиз не успел. Вопль повторился, к нему присоединился другой и третий. Теперь орали по всей гостинице. Талигоец, помянув Разрубленного Змея, закатных тварей, Леворукого и прочие прелести, потянулся за рубашкой.
Одеваться пришлось под несмолкающие крики, причем крики эти были какими-то странными. Робер успел побывать в самых разных передрягах, но ничего подобного ему слышать не доводилось. Опоясавшись шпагой и кинжалом, Иноходец выскочил в коридор и столкнулся с толстым хозяином, на котором висела его тощая чернобровая супруга. Женщина самозабвенно орала, мужчина казался раздраженным и слегка испуганным.
– Что случилось? Пожар?
– Крысы, сударь, – несколько неуверенно пробормотал трактирщик. – Как есть рехнулись.
– Крысы? – потряс головой Эпинэ.
– Они… Помолчи, Анита. Да вы в окошко гляньте, сами увидите…
Совет казался разумным, и Робер подошел к чистенькому окошку, на котором торчал горшок с разлапистым пестрым цветком. Стояла глубокая ночь, но Агарис славился своими фонарщиками, так что света хватало. Сначала талигоец ничего не понял, потом до него дошло – улицу запрудили крысы.
Твари сплошным потоком текли вниз, к городским воротам. Зрелище было столь жутким и невероятным, что Эпинэ ущипнул себя за ухо, чтобы проснуться. Боль не помогла – крысы никуда не делись. Анита вновь заголосила, и маркиз отчего-то разозлился сначала на нее, а потом на себя. Смотреть на живую реку было противно и страшно, но Эпинэ заставил себя спуститься на первый этаж. Парадную дверь успели запереть и завалить скамьями, и талигоец воспользовался ведущим во двор черным ходом, предварительно отодвинув внушительный сундук.
